Чтение онлайн

– Без задних… А где, догор, ящик? – тут вспомнил я. – Ящик – то где?

Янка удивленно посмотрел на меня:

– Какой ящик?

– Да ведь ящик с собой был железный, черный такой…

– Да не – ет… Лежал ты… В коридоре, на полу – то не было ящика. Осмотрел я тогда, везде пошарил, думал, что ты, может, бутылку с собой притаранил, дернуть немножко хотел… Не было, догор, ничего. Это точно. Все честно проверил, даже за шкаф твой заглядывал.

– Не было? – испугался я. – Шутишь, может? Отдай!

– Ха! Может тебе, Боря, приснилось? – засмеялся он. – Или того… Совсем? – Покрутил пальцем у виска.

– А пошел ты!..

Я с трудом, охая – ахая, поднялся с дивана, постоял, покачиваясь, потом вышел в коридор. Одежды и ящика не было.

Разозлившись, стал искать его везде – и в комнате, и в туалете, и весь коридор перерыл… Нету нигде. Нету – и все! Пропало, выходит, старухино золото. Ядрена – матрена! А может, он… Я молча, с подозрением посмотрел на Янку, думая: врет или не врет? Янка глядел на меня спокойно, даже весьма сочувственно, и я верил ему с детства, ибо он меня еще не обманывал никогда, не подводил, да и ребята все уважали Янку, как честного, надежного во всех отношениях парня. Нет, не мог он стибрить, не мог. Пропало «добро», так пропало! Может, это и к лучшему? Но тут я вдруг вспомнил последние слова старухи: «… худо большое будет тебе… Худо!» Чертова бабушка! И зачем я вчера поперся туда? Дурак!

Мне вдруг снова сделалось тоскливо и плохо, аж сердце сильно забилось в груди. Я свалился на диван, громко застонал, отвернулся к стенке, закрыл глаза. «Что же будет со мной теперь?.. Елкина мать!»

Янка, желая, видимо, облегчить мои страдания, сердобольно спросил:

– Может, Боря, того?.. Опохмелишься? Я быстренько сбегаю… Деньги у тебя найдутся?

– Деньги? – повернулся я, вздохнул. – Да поистратился я, догор, пиджак вот новый купил… – Потом вытащил из кармана штанов мятую «трешку». – На, вот последняя… Только «вермуть» этот не бери, лучше «Анапу».

– Бу сделано, шеф, – шутливо козырнул Янка. – На Петровского сбегаю… Иде наша не пропадала!

Но тут мы слышим, кто – то стучится в дверь. Кто это опять? Соседи или… милиция? Шумел, вроде, вчера в коридоре, ругался… А, может, это ящик мой принесли?!

– Иди, – говорю другу, – посмотри, кто пришел.

Янка пошел открывать.

Слышу из комнаты, что, вроде, мужчина какой – то зашел, меня спрашивает. «Дома он, заходи… Сюда, сюда», – говорит ему Янка.

Человек зашел в комнату, вижу: да это… Арнольд. Опять двадцать пять! Чего это он вдруг?..

Стоит. Мы молча смотрим друг на друга, будто впервые встречаемся. Янка в недоумении хлопает глазами: чего, мол?

Арнольд вдруг четко произносит:

– Агриппина Тарасовна умерла. Она просила, чтобы ты, Борис, пришел к ней… на похороны. Обязательно. С ящиком. Это были ее последние слова.

Пока я, охая и ахая, валялся на диване, Янка быстренько, лётом, притаранил бутылку «Анапы», как того я и просил. На сдачу принес булочки с маком: вот и весь наш завтрак. Выпили – закусили. Пустая бутылка полетела в ведро – бодренько звякнула там.

Вино приятно разлилось по желудку, кишкам и мозгам… Стало легче, и захотелось еще. Но на второй заход башлей оставалось у нас всего – то ничего. Наскребли по карманам медяки, но на «вторую спасительную» не хватало всего пятидесяти шести копеек. Где добрать? Ту би о нот ту би?

И тут я вспомнил, что нижняя моя соседка, баба Нюра, как – то одолжила у меня летом пятерку на табак. Она, эта очень живая, говорливая и шустрая старуха, курила всегда какие – то дюже крепкие, очень вонючие самокрутки. Чего – то там к табачку подмешивала, колдовала «по фронтовой привычке», так как служила в сорок четвертом на аэродроме у самих «ночных ведьм». С некоторыми летчиками она переписывалась до сих пор и с гордостью показывала мне их фотографии. Жили – дружили мы с бабой Нюрой хорошо, не как с другими нашими соседями, которые чуть – чего, так сразу крутят 02. Личный покой – прежде всего!

После смерти единственной дочери Тоси бабка жила вдвоем с пятилетней внучкой Сашей, оставшейся круглой сиротой, и жили они скудно: старухиной пенсии не хватало на «нормальную жисть». И вот просить у нищей соседки старый должок мне, бия себя в грудь, было стыдно. Но чего не сделаем мы, алкаши заср…, за очередную родимую «бульбулечку». Копейка в такие взлетные моменты бывает дороже всего на свете. Знаем!

Я нехотя, матерясь, спустился на нижний этаж, робко нажал на дверной звонок. Долго никто не отзывался, потом слабенький детский голосок спросил:

– Хто етя там?

– Сашка? – обрадовался я. – Это я, дядя Боря сверху. Бабка дома?

Сашка открыла мне дверь, и я вошел в тесную, плохо освещенную старухину квартирку.

– А бабули нет, – замотала головкой внучка. – Вчера вот усла и нету.

– Куда ушла? – удивился я.

Не могла старуха внучку одну дома оставить.

– Какой – то там ю-ю… юли… юлибей сказала. И все.

«А-а, понял я. – На юбилей старая потащилась». Любила Нюра по случаю тяпнуть крепко. Бывало.

«Значит, тут глухо, – подумал я. – У кого же занять? У Габышевых?»

Я уж хотел выйти, но тут заметил, что девчушка крутит в руках какой – то старинный камешек.

– А… что это у тебя, Саша? В руках?

– Иглуска. Камесок, – улыбнулась она. – Класивая!

– Ну – ка, ну – ка… – взял я у нее «иглуску» и чуть было не упал от удивления на месте.

Это было золотое кольцо с большим красным, как глаз дракона, рубином… Из ее, старухи Агриппины Тарасовны, ящика! Е… т… мать!

– Ты… ты… – растерялся я. – Откуда, Сашок, у тебя… такая игрушка? Баба Нюра дала?

– Не-е, – замотала она лохматой головкой. – Сама насла. В колидоле. Вот ты, дяда Боля, орал вчела, бегал, а я посмотлеть высла… А ты узе убезал… И бабки нет. Никого нету.

– Да – да, я убежал, – закивал я, не скрывая радости.

Вспомнил вчерашнюю пьяную бузу в коридоре… Вспомнил даже, что искал бабу Нюру то ли выпить с ней, то ли ящик этот подарить как самым неимущим и достойным. Да, что – то такое было, было, но… туман.