Искатель, 2002 №7
Шрифт:
«Поселок Пушкино горбил Акуловой горою…»
Или:
«Пригорок Пушкино горбил…»
Стихи забыты, поселок давно стал городом, Акулову гору срыли до основания, чтобы выстроить плотину, в болотистой низине полощутся утки, истерично ссорятся невидимые лягушачьи семьи… Спустись с шоссе, скользя среди белесых тополей и зарослей полыни, ступи на рыжую тропинку в камышах… В ноги, как верный пес, бросится быстрый ручей, а в бледном небе сверкнет фиолетовый селезень… И поднимись на пригорок, к деревянным избушкам, к пушистой иве, к изуродованному гипсовому памятнику…
Ложно-мужественное лицо, старомодные отвороты белого пиджака, отбитые пальцы…
Там, на хвойной подушке, лежала девочка в ярких шортах. Пустые серые глаза, бледные губы, наивно вздернутый нос. Рядом пакет — она несла на пляж полотенце, бутылку минеральной воды, несколько подгнивших на корню бананов. Еще несколько шагов — и она бы вышла из-под сосновой тени к светлой речке, к собачьему лаю, к голосам…
Но осталась здесь. И все, кто видел ее правую руку, отворачивались на мгновенье, не в силах поверить, что пальцы… Их больше не было.
— Уцелела одна фаланга указательного пальца, — диктовал следователь, осматривая тело. — Средний, безымянный и мизинец исчезли. Обглоданы до костей.
— Обглоданы?
В низине звонко залаяла собака, и вся группа, выехавшая на место происшествия, разом обернулась в ту сторону.
— Других следов насилия не обнаружено, слово за экспертами, — продолжал следователь. — Предположительно, смерть наступила в результате болевого шока и потери крови.
Но и эксперт не смог назвать другой причины. Микроизлияние в мозг, остановка сердца, большая потеря крови — вот и все, что узнали родители пятнадцатилетней школьницы, ее одноклассники, ее молодой рыжий исповедник, отслуживший заупокойную службу по «невинно убиенной…» А убийцы не нашли.
«Пригорок Пушкино горбил…»
Старик, собиравший первые грибы в обществе нечистокровной немецкой овчарки, был найден тем же летом в болоте, среди вязкой ряски и пухлых камы-щей. Ополоумевший пес метался на пригорке, облаивая всех, кто спускался в низину. Шерсть на загривке стояла дыбом, пенная слюна заливала сухую летнюю пыль, и чтобы добраться до тела, собаку пришлось застрелить. Она умерла, глядя на своих убийц святыми и глубокими карими глазами. В них отражалась белая тень — как отсвет летнего солнца.
— Уцелела одна фаланга указательного пальца, — диктовал следователь. — Средний, безымянный и мизинец…
На этот раз приехали эксперты из Москвы. Запахло серийными убийствами, картина повторилась один в один, изуродованная правая рука жертвы была осмотрена в мельчайших деталях.
— Мог он умереть от таких ран? — спрашивал местный эксперт.
— Навряд ли. Потеря крови не так велика. Скорее, не выдержало сердце.
— Да кого он мог испугаться? Бывший фронтовик, ветеран, не то, что та девчонка! И не сердечник!
— Собака…
В последующую неделю погибло два десятка бродячих собак, доверчиво посещавших окрестные помойки. Их убивали местные жители — обладатели дробовиков, и вооруженные милиционеры, патрулировавшие болото. Убили даже двухмесячного щенка по кличке Сонька — белого, как снег, черноглазого и ласкового. Владельцы домашних собак выводили их на прогулку под косыми, опасливыми взглядами соседей. А спустя неделю на Акуловой горе снова нашли трупы.
Пожилая женщина, по всей вероятности, собиралась спуститься под гору, пересечь болотистую низменность по тропинке и зайти в гости к сестре, чей дом возвышался на другой стороне. Именинница-сестра успела приготовить салаты, включить телевизор, поправить задешево купленные розы в хрустальной вазе… Деревенская гостья «с той стороны» запаздывала, за окном начинало темнеть, и женщина вышла на шоссе, придирчиво оглядывая расстилавшуюся под ногами болотистую низменность.
— Я услышала крик, — говорила она следователю. — Потом еще, еще… Это кричала она, но как же страшно!
— Одна фаланга указательного пальца, — обреченно повторял следователь, — средний, безымянный и мизинец отсутствуют…
— Ей надо было только болото перейти, но вот… — обморочно твердила сестра.
— Откушены?
Лес был рядом, но мог ли забежать оттуда волк? Таких случаев никто не мог припомнить. Бродячие собаки? Но все они ласкались к людям, стоило их позвать, да и кто из них мог воспроизводить из раза в раз один и тот же «почерк»? Бродяги? К чему им было уродовать руки случайных прохожих, не трогая ни одежды, ни денег?
— Объявился маньяк, — горестно замечал местный следователь. — И гадать нечего!
Проверили списки бежавших из ближних колоний. Ужесточили контроль на железнодорожных станциях, утроили патрулирование на вокзалах. Арестовывали всех бывших заключенных, которые «баловались» в прошлом членовредительством. Вразумительных показаний никто не дал.
К тому времени число жертв увеличилось до пяти.
— Мы шли как раз под гору, к реке, — рассказывала пожилая крестьянка, собирая в рваную гармошку коричневое лицо. — И на Володичкином пепелище, в золе…
«Володичкиным пепелищем» местные жители называли кирпичный остов летней дачи, где когда-то, годах в двадцатых, отдыхал Маяковский. Несколько лет назад дачка сгорела, исчезли в пламени фотографии поэта, его роковой возлюбленной, оригиналы черновиков… Земля на взгорье была дорогая, и многие считали, что дачу сожгли неспроста — нищенский музей мешал кому-то откупить участок. Но пепелище до сих пор никто не тронул, и уродливый гипсовый памятник по-прежнему возвышался над болотом. В левой руке поэт все еще сжимал записную книжку, в правой… В ней предполагался карандаш, но пальцы…
«В сто тысяч солнц закат пылал, в июнь катилось лето, была жара, жара плыла, на даче было это…»
— Одна фаланга… Две…
Дети лежали в таких позах, словно собирались зарыться в землю. Их уцелевшие скрюченные пальцы вцепились в землю, ноги протянули длинные борозды, и даже вывороченный мох как будто звал на помощь. Осиротевшая старуха медленно, аккуратно плакала, будто делала тяжелую работу:
— Близняшки, кому помешали? Отец в Москве, мать умерла, жили у тетки… Господи, лягушки не обидели!..