Чтение онлайн

— Идею отмывания наркоденег через шоу-группу раскрутили Клык и Серебровский, он же — его бывший сокамерник Сребрянский.

Павлу опять захотелось провалиться под пол. Доверившись районному ЗАГСу, где был зарегистрирован три года назад брак Серебровского, он не стал копать глубже. А если б копнул, то где-нибудь в архивах Душанбе, бывшей столицы бывшей союзной республики, отыскал бы запись о том, что Сребрянский сменил фамилию на Серебровский. Границы новых стран СНГ спасли многих преступников и чуть не спасли Серебровского.

— Золотовский, он же — Марута Федор Федорович, был взят в дело сразу, — продолжил ликбез Сотемский. — Но на правах чернорабочего…

— Вре-о-ошь, — прохрипел от стены Золотовский и, звякнув наручниками, отер тыльной стороной ладони пот со лба.

Санька с удивлением посмотрел на его лоб. В офисе было довольно свежо. Кондиционер, который не выключали даже на ночь, упрямо гнал и гнал вовнутрь комнаты свежий, со льдинкой, воздух.

Остро блеснувшие печатки на пальцах Золотовского уплыли вниз, к животу. Бородавка на его массивном подбородке подер-галась-подергалась, но все-таки разрешила губам произнести то, что так тревожило бывшего продюсера:

— Я не был чернорабочим. Я не был пешкой. Это ложь. Я…

— Ну, может, и не чернорабочего, но самую грязную работу, в том числе транспортировку наркотиков и бухучет по отмыву денег, вел он. А Косой вообще в дела не лез. Ему хватало помощи брата. Хотя она была довольно мнимой…

— Не ври. Я помогал ему. Я…

— Только сменой зоны строгого режима на общак.

— Это уже много.

— Не знаю. Может быть.

Грохоча стальными каблучищами по узорчатому паркету, в кабинет вошел коренастый омоновец с маской на лице, сквозь щель изучил всех стоящих, сидящих и лежащих и безразличным голосом доложил, обращаясь к Тимакову:

— Товарищ подполковник, поступил доклад: Серебровский и Кошелев взяты на квартирах!

АПЛОДИСМЕНТЫ, АПЛОДИСМЕНТЫ…

Служебные кабинеты — самые скучные помещения на Земле. От вида канцелярских столов, угрюмых сейфов и запыленных компьютеров зевота тут же тянет скулы, а глаза сами собой вскидываются на часы. Если на них уже горит «09:01» или «10:01», значит, рабочий день стал на целую минуту короче. И на душе чуть легче.

У Саньки на руке часы уже показывали «09:02». Но он не подумал о минутах. До этого у него рабочий день состоял из круглых суток, и он утратил ощущение жадности к теряемым на работе часам жизни.

— А Пашка где? — пожав руку, спросил он Сотемского.

— Пошел зуб рвать.

— Бедняга. Его пора по телевизору показывать детям. Чтоб меньше сладкого ели.

— А он его и в детстве не ел.

— Тогда не надо показывать.

— Шеф не может понять, откуда у этого вшивого ди-джея Кошелева служебный номер телефона Пашки. Ты как думаешь?

— Служебный? — удивился Санька. — А что, его так сложно добыть?

— Добыть-то все можно. Даже атомную бомбу. Не ясно только, зачем?

— Кошелев мог взять его у Кравцовой, — предположил Санька. — Я так понял из разговора шефа, что они с Лосем приходили к ней на Тушинский рынок.

— Гениальная идея! — подпрыгнул на стуле Сотемский. — Так ее и зафиксируем в тексте!

— Фиксируй!

Подойдя к стене, увешанной фотографиями, Санька достал из кармана красный пластиковый шестиугольник и вставил его в мозаику. Цветок на ней стал намного лучше. С его лепестка будто бы стерли грязь.

— Хорошие девчонки у нас в детдоме были, — вздохнув, произнес он. — Вот брал как талисман — и все прошло нормально.

— Везучие, значит, девки. Замуж все вышли?

— Нет, не все.

— Еще выйдут. Слушай, а чего ты вечно свой интернат детдомом зовешь? Разве это одно и то же?

— По привычке. Он сначала, когда я в него попал, детдомом назывался. Потом стал интернатом. А сейчас вообще круто называется— учебно-воспитательный комбинат. Может, со временем еще как-нибудь переименуют…

— М-м-да. Представиться: «Я из комбината»… Не звучит. Детдом — это уже иначе…

Подровняв ударами по плахе стола стопочку белой бумаги, Сотемский аккуратно положил ее перед собой, щелкнул шариковой ручкой и с интонациями телевизионного диктора, читающего сообщение ИТАР-ТАСС, объявил:

— Сотемский. Собрание сочинений. Том сто пятнадцатый. Отчет о командировке по местам боевой и трудовой славы граждан Клыка, Косого и прочих…

— Значит, они меня проверяли? — повернувшись от мозаики, спросил Санька.

— Как положено. Седой в Прокопьевск заезжал. В детский дом, где Грузевич жил до колонии.

— Обошлось?

— Как видишь. Мы твое фото в виньетку впечатали.

— Какую виньетку?

— Ты что, в своем комбинате… ну, детдоме по выпуску не фотографировался?

— Да, снимались.

— Портретами? В виньетках?

— Нет. Мы сразу всем классом, на общий снимок. Скамейки ярусами поставили.

— А у них — портретами. После восьмого класса. Мы твое лицо под фамилию Грузевича и впечатали. Классная дама после моего инструктажа все сделала как надо. Когда седой пришел, она сначала поупиралась, а потом этот снимок показала. Седой и оттаял.

— Значит, это он был, — вспомнил отражение мрачного лица в стекле часов Санька. — Седой…

— Где был?

— Через потайную дверь из комнаты в кабинет на меня смотрел. Запоминал.

— Какую дверь?

— Это я так. Бредить начал… А в Анжеро-Судженск не заезжал? Это рядом…

— Ничего себе рядом! Считай двести пятьдесят километров!.. А что, надо было заехать?

— Да нет. Это я так. Родной город все-таки. Почти все из нашего детдома там остались. Один я в училище на милиционера уехал учиться…

— В колонии ваших, небось, немало по выпуску из детдома село?

— У нас в классе почти все — девчонки. Три пацана только… Двое — сели. А я вот — тут. По другую сторону фронта…