Чтение онлайн

— Вам назначили встречу?

— Да. Я… я — Весенин. От Аркадия. Вот…

— Подождите минуточку.

В ноздрях до сих пор стоял едкий запах Венеринского пота. Как говорил один Санькин знакомый по зоне, все мужики одинаковые, только зарплата у них разная, и все женщины тоже одинаковые, только запах у них разный. Насколько Венере повезло с личиком, настолько не повезло с остальным. Санька поежился от одной мысли, что придется рядом с ней на сцене потеть под софитами, и тут дверь щелчком напомнила о себе. Объявлять о том, что она открылась, она почему-то не хотела.

Справа, за стеклом кабинки, памятником стоял чрезвычайно габаритный милиционер и безразлично смотрел на Саньку. Наверное, он точно так же смотрел минуту назад на стенку перед собой.

— Второй этаж, — глухо произнес он.

Мог бы и не объяснять. Белоснежные мраморные ступени закончились на площадке второго этажа. Выше шли обыкновенные, из серого железобетона.

Единственная дверь оказалась тоже бронированной. Она открылась до того, как Санька успел нажать на кнопку, и это немного напугало его.

— A-а, это ты, — из-за порога сказал Филипп.

У него был еще более сонный голос, чем в фойе у гримуборных Кремлевского Дворца съездов. Казалось, что он прямо сейчас, в прихожей, закроет глаза и захрапит.

— Заходи, — предложил он и протянул кисть.

Санька шагнул через порог, и Киркоров прямо на глазах стал выше. Теперь, чтобы с ним разговаривать, нужно было задирать голову.

— Пошли ко мне в кабинет.

Из узенькой прихожей, стены которой были плотно увешаны фотопортретами звезд эстрады, они прошли через огромный зал в комнату, треть которой занимал слоноподобный письменный стол, и Санька только в этой комнате додумался, что это для него висящие в прихожке улыбающиеся певцы были звездами. Для Филиппа они играли совсем иные роли. Кто — друзей, кто — знакомых, кто — просто коллег по работе. Саньке даже стало интересно, в каком качестве воспринимают его, и он с намеком спросил:

— Аркадий обо мне звонил?

— Садись на это кресло, — показал Филипп на мощное сооружение с зеленой кожаной обивкой. — На то не нужно. Это у меня для журналистов.

Санька сел с удовольствием. Всегда приятно, когда человек, достигший многого, считает тебя коллегой, хотя ты еще не достиг ничего.

— Чуть не забыл! — полез в карман Санька. — Я ж из-за цепочки…

Он протянул крупные желтые звенья на ладони. Они почему-то не ощущались золотыми. Наверное, оттого, что даже в этой небольшой комнате было полно дорогих вещей. Чего только стоили золотые весы на столе или шелковые обои стен, много раз повторяющие любовную сценку восемнадцатого века: дамы с осиными талиями в невероятных платьях и кавалер с профилем записного красавчика!

Слева от Саньки, у стены, стоял книжный шкаф. Его лакированные дверцы выглядели скорее пластиковыми, чем деревянными. Санька не любил лакированную мебель. В детдоме, еще в младших классах, он украл из кабинета директрисы, из ее письменного стола, кошелек с тридцатью семью рублями. Шестерок хватало уже тогда, и кошелек, правда, уже без денег, нашли у Саньки под подушкой. Директриса била его метровой учительской линейкой по рукам, которые она приказала положить на ее стол, а Санька молча плакал и почему-то ненавидел стол больше, чем директрису. Лакированный стол чудился ему единственным свидетелем его унижения, и когда уже в старших классах они загружали на борт грузовика мебель для переезда в новое здание, он специально вызвался нести именно этот стол, и когда его уже подняли на уровень борта, ослабил пальцы, и он рухнул на асфальт. Куски лакированного шпона стеклами брызнули во все стороны. Директриса сразу заплакала. И тоже молча. В ту минуту он возненавидел стол еще сильнее.

И вот теперь слева от него стоял его лакированный шкаф-собрат и смотрел на Саньку, усмехаясь цветными глазами книжных корешков. Но еще больше, чем корешков, на стекле шкафа было фотографий Киркорова и Пугачевой. Оба этих лица в разных вариантах виднелись и в серванте рядом со шкафом, и на столе у Филиппа.

— Да, бывают и такие почитательницы, — сгреб Филипп желтые капли в ящик стола и задвинул его. — Значит, ты у Аркадия в раскрутке?

— У него.

— Заметно.

— Правда?

— Уже на десятом месте в рейтинге.

Кожа на лице у Саньки враз натянулась, стала сухой и жесткой. Наверное, сейчас от его щек можно было прикуривать.

— Каком рейтинге?

— В газете. Сам знаешь, в какой.

Он порылся в залежах на столе, где вповалку укрывали бархатистое зеленое сукно кассеты, аудиодиски, газеты, журналы, флаконы с лаками и дезодорантами, ручки, ножницы, бумажки, еще что-то непонятное. По мере разгребания показались письменный прибор, телефон сотовой связи. Создалось ощущение, что еще немного — и из-под завалов появится на свет божий что-нибудь типа музыкального центра.

— Вот. Посмотри, — наконец-то нашел он газету. — На последней полосе.

«10. NEW. Александр Весенин. «Воробышек», — прочел Санька и снизу вверх пробежал по строчкам. Филиппа Киркорова там не было. От этого стало еще нестерпимее стыдно.

— У Серебровского в клубе уже пел? — все тем же сонным голосом спросил Киркоров, но теперь уже в нем сквозила укоризна.

— Да. Пел.

— Понравилось.

— Не очень.

— Это хорошо.

Газета мешала разговаривать. Санька сначала сложил ее вчетверо и провел пальцами по складкам, но, когда увидел, что подушечки стали черными, засунул ее под другие газеты на столе. И как только она исчезла, стало легче на душе. Как будто теперь уже никто не знал тайну его позора.

— Серебровский тоже когда-то продюсером был. Но прогорел. А потом вдруг всплыл. Резко так. У него шикарный клуб?

— Очень.

— Я по клубам не пою. А ты уж думай сам. В клубах популярность не заработаешь…

— А правда, что Серебровский — не настоящая фамилия?

— Мне один человек говорил, что не настоящая. А что?

— Да так…

— Ты Аркадия слушай, да не во всем слушайся, — ни с того ни с сего вяло сказал Филипп. — В шоу-бизнесе все время кто-то кого-то бросает. Или продюсеры певцов, или певцы продюсеров. Придет время — и ты бросишь…

— Значит, Аркадий — плохой директор?

— Обычный. Хороших вообще единицы. Хороший — это тот, кто из глухонемого может сделать звезду…

Со стены, с огромного портрета, на Саньку смотрел еще один Киркоров. Он был в черной шляпе и с еще неразорванной цепью на груди. На портрете Киркоров был похож на цыгана, у которого отобрали его любимую гитару. До того много грусти светилось в его распахнутых карих глазах. Висящий рядом с ним портрет Пугачевой был выписан получше.

— А это… Алла Борисовна дома? — непонятно зачем спросил Санька.