Чтение онлайн

На семейные фотокарточки или письма, которые находились в карманах жертв, не обращали внимания. Эсэсовцы куда больше интересовались подкладкой одежды: там частенько прятали драгоценности. Случалось, что в куче одежды находили ребенка, припрятанного матерью. Его немедленно отправляли в очередной «душ».

Гесс хорошо относился к подчиненным. Если в Биркенау прибывал большой эшелон и работы оказывалось много — выдавал им дополнительные пайки и шнапс. Его система работала безотказно, и ничем его было не пронять. Он не волновался даже тогда, когда Эйхман отгрузил в адрес лагеря четверть миллиона венгерских евреев практически без предупреждения.

Гесс нажимал на ученых, собранных в лагере, требуя от них повышения производительности камер и печей и снижения себестоимости работ. Его проектировщики предложили сделать в камерах передвижные полы, которые перемещались гидравликой, как лифты, на другой этаж, где располагался крематорий. Другие проекты предусматривали увеличение производительности камер до сорока тысяч трупов в день.

Самым узким местом в Биркенау была обработка трупов. В первые месяцы работы лагеря их вывозили из камер прямо в поле, бросали в рвы и засыпали известью. Вонь, однако, была невыносимая. Тогда эсэсовцы заставили евреев из зондеркоманды выкопать трупы, сжечь их, а затем измельчить кости в порошок. Но при этом тоже стоял ужасный запах, и пришлось ускорить строительство специальных печей.

Поезд, в котором ехал Дов Ландау, миновал Освенцим и остановился на станции Биркенау.

Дов был полумертв от голода, весь окоченел, но долгие годы, проведенные в непрерывной смертельной опасности, до предела обострили его инстинкт. Даже в этом состоянии он был начеку и полон решимости уцелеть. Он понимал, что предстоящий час решит его судьбу.

Борта и двери товарных вагонов открылись; всем приехавшим на открытых платформах приказали спрыгнуть на землю. Жертвы заполнили длинный перрон, вдоль которого в ряд стояли штурмовики с собаками, рвущимися с поводков. Засвистели кнуты, и люди закричали от боли. Дубинки глухо ударяли по головам, послышались хлопки пистолетных выстрелов — это пристреливали тех, у кого не было сил передвигаться.

Людей построили в колонну по четыре и повели в сторону огромного станционного здания. Колонна приближалась к нему медленно, но без остановок.

Дов осмотрелся. Слева стояли поезда. За поездами, по ту сторону вокзала, он заметил колонну грузовиков, их кузова были открытые; это не душегубки, подумал Дов. Справа, за цепью охранников, он увидел чистенькие газоны и деревья, окружавшие кирпичные здания. По их контурам и конусообразным трубам он понял, что это газовые камеры.

Колонна напирала сзади. Кто-то споткнулся, упал и не смог встать. На него спустили двух псов, и упавший тут же был разорван в клочья. Его вопли повергли Дова в дрожь. Он изо всех сия старался овладеть собой, сейчас никак нельзя было проявлять страх.

Его четверка вошла в здание. Внутри колонна расходилась, и каждый ряд направлялся к одному из столов в глубине зала. За каждым столом сидел немецкий врач, а вокруг стояло человек десять охранников и помощников. Дов, желая разобраться, что происходит, не отрывал глаз от стола, к которому подходил его ряд.

Врач быстро осматривал каждого подходящего, а затем указывал, куда ему идти.

Семь человек из десяти он направил в дверь справа. Это были либо старики, либо дети, либо больные. Дов догадался, что справа газовые камеры, и сделал вывод, что те, кому велят отойти вправо, отправятся прямо в печь.

Дверь слева вела туда, где стояла колонна грузовиков. Из каждых десяти человек сюда направляли не более двух. Дов подумал, что эти попадут в трудовой лагерь.

Дверь справа означала смерть, дверь слева — жизнь!

Была еще одна группа. В нее попадал один из десяти, а то и меньше, чаще всего молодые женщины, некоторые довольно красивые. Туда же определили несколько подростков. Девушек отбирали для борделей, а мальчиков — для офицеров-педерастов.

Когда стала подходить его очередь, Дов сделал несколько глубоких вздохов. Это вряд ли могло помочь, все равно он был кожа да кости и знал, что у него нет никаких шансов попасть налево, в трудовой лагерь.

Рядом раздались вопли женщины. На нее бросились эсэсовцы, опрокинули на пол и сорвали юбку. Женщина пыталась спрятать ребенка.

— Направо… направо… направо… — то и дело приказывал врач.

Дов остановился перед столом. Врач поднял голову, посмотрел на него:

— Направо!

Дов слегка улыбнулся.

— Это ошибка, доктор, — сказал он спокойно. — Я специалист по фальшивым документам. Распишитесь на этом листочке бумаги, и я вам покажу.

Доктор ошеломленно откинулся назад. Хладнокровие Дова произвело на него впечатление. Было ясно: парень знает, что ему предстоит. В однообразном шествии к смерти произошла заминка. Два охранника схватили Дова и потащили к двери.

— Подождите! — приказал доктор, еще раз посмотрел на Дова и велел ему подойти к столу. Мгновение он колебался, но любопытство взяло верх. Врач расписался на листочке бумаги.

Дов мгновенно сделал еще шесть подписей и протянул листок врачу:

— Можете определить, какая подпись ваша?

Охранники изумленно вытаращили глаза. Врач еще посмотрел на Дова, затем пошептался с одним из охранников, который тут же отошел прочь.

— Стой здесь, — бросил врач Дову, указав место сбоку.

Дов стоял у стола и смотрел на людей, проходивших мимо. Они шли на смерть со скоростью четыре человека в минуту.

Прошло пять минут, десять. Казалось, конца не будет плетущейся колонне.

Охранник наконец вернулся вместе с офицером. Доктор протянул офицеру блокнот. Тот долго изучал подписи, потом посмотрел на мальчика.

— Где ты этому научился? — резко спросил он.

— В варшавском гетто.

— Что ты умеешь делать?

— Паспорта, проездные билеты, любые документы. Все что хотите.

— За мной.

Дов вышел в дверь налево. Когда он садился в машину, ему вспомнились слова Мундека: «Хоть один Ландау должен уцелеть». Через несколько минут машина проехала через главные ворота. Над ними красовалась надпись: «Труд освобождает».

Место, где был расположен главный лагерь, утопало в грязи. Один за другим тянулись деревянные бараки, разделенные высокими заборами из колючей проволоки, по которой шел ток.

Эти бесконечные бараки снабжали рабочей силой около тридцати трудовых лагерей при Освенциме. Заключенные носили полосатую одежду, а на рукаве и груди у каждого был пришит лоскут определенного цвета: у гомосексуалистов — розовый, у женщин, превращенных в шлюх для охранников, — черный, у уголовников — зеленый, у священников — фиолетовый, у русских и поляков — красный, у евреев же — традиционная шестиконечная звезда.