Интриганы
Шрифт:
Марта моментально подыграла:
— Но “лево руля” означает, что мы должны были повернуть влево...
— А у руля есть румпель, или рычаг руля, дорогая, и когда двигаешь румпель влево, лодка идет вправо.
— Но на этой лодке нет румпеля!
— А какая разница? Нужно рассчитать, куда пойдет румпель, даже когда пользуешься штурвалом. И вообще, где ты училась искусству мореплавания?
Марта воскликнула с неподдельным негодованием:
— Но ты ненормальный, Мэтт! Когда при помощи штурвала поворачиваешь руль налево, то идешь влево. Я в этом уверена! Иначе было бы глупо!
Я продолжал гнуть свое:
— Что действительно глупо, так это то, если бы одна и та же команда на лодке, управляемой штурвалом, обозначала одно, а на лодке, управляемой посредством румпеля, совершенно противоположное. В какое же неловкое положение можно попасть! Что, если штурвал выйдет из строя и придется управлять при помощи аварийного румпеля — надо сразу же давать противоположные команды, черт возьми?..
Дверь открылась, и они вошли, посчитав, что не узнают ничего важного из технического спора о морском искусстве. Их было двое — милых, с четкими чертами лица, “настоящих американских парней”. Вообще-то на самом деле им было за тридцать, но люди подобного сорта в любом возрасте сохраняют этот облик. Оба были покрыты ровным флоридским загаром. Оба одеты в рубашки с коротким рукавом спортивного покроя, легкие брюки и дорогие туфли на резиновой подошве, чтобы не скользить на влажной наклонной палубе во время управления парусником в бурных водах.
Они действительно были очень симпатичными, полностью, за исключением того, что они очень самоуверенно помахивали оружием. Развязав щиколотки и поставив на ноги, нас, подталкивая автоматами, через низкую решетчатую дверь повели вверх по лестнице на камбуз плавучего дома. Там мы сделали поворот на сто восемьдесят градусов и поднялись по еще одной короткой лесенке (кажется, у моряков она называется трап) в рубку управления со множеством окон по кругу. Рубка находилась точно над нашей тюремной камерой.
Дальний конец рубки занимали большой штурвал и панель с рычагами управления и приборами. Сбоку находилась электронная аппаратура, за которой наблюдал молодой чернокожий с более короткой стрижкой, чем носит большинство выходцев из Африки в наши дни. С наушниками на голове, он взгромоздился на стул перед наполовину застекленной дверью, ведущей на правый борт. Прямо за поручнями росли мангровые деревья. Судно было пришвартовано к берегу в маленькой бухточке.
По левому борту находился угловой диван и карточный столик, заваленный официального вида бумагами. На диване расположились моя винтовка с оптическим прицелом и Герберт Леонард. Он смыл с лица грязь, причесался и облачился в чистые легкие брюки и цветастую, спортивного стиля рубашку. Когда мы вошли, он раздраженно вскинул голову.
— Нет-нет, здесь они мне не нужны! Отведите их в заднюю каюту. Я буду через минуту.
Нас, снова подталкивая автоматами, проводили вниз по трапу в другую каюту с маленькой столовой по правому борту и чем-то вроде встроенной софы или дивана по левому. Еще одна дверь вела на короткую палубу в кормовой части, но она была закрыта, видимо, чтобы удержать москитов снаружи и кондиционированный воздух внутри.
За кормой я увидел свое суденышко. Оно вполне сохранило плавучесть, но сомнительно, чтобы остатков винта хватило для побега. Конечно, на борту был запасной винт, но я никогда не менял винтов на таких больших моторах, и мне понадобилось бы некоторое время, чтобы приноровиться. Впрочем, проблема побега в данный момент не была самой насущной. Если бы мне нужно было лишь унести ноги, я бы в эту минуту уже давно находился в безопасности на борту “Франсис II”.
Желтой моторки и того, кто был за ее штурвалом, не было видно. Других лодок в поле зрения, равно как и замаскированных псевдокоммандос, которые участвовали в нападении на Катлас Ки, тоже не было. Очевидно, морской десант Леонарда ретировался, прихватив с собой убитых.
— Сесть!
Охранник толкнул меня на диван. Сам он сел на одну из скамеек в той части, которую занимала столовая, и опять наставил оружие. У него был совершенно обычный, абсолютно ничем не примечательный “смит-вессон”. Однако парень, казалось, гордился им.
— Если захочешь что-нибудь предпринять, — сказал он, — валяй — ты, грязный профессиональный убийца! После того как ты убил Паттерсона в Мексике, Марча и Толли в Аризоне и тех отличных ребят, которых ты хладнокровно уложил сегодня утром, все, что мне надо, — это предлог. Только маленький предлог!
Встревоженный таким грозным тоном, я внимательно всмотрелся в его лицо и понял, что он испуган. Это всегда меня немного удивляет. Я никогда не чувствовал особого страха, а сегодня утром даже меньше, чем обычно, несмотря на то, что грудь болела, затылок раскалывался и маскировочная грязь все еще покрывала мое лицо и связанные за спиной руки. Но грязный или чистый, здоровый или больной, связанный или развязанный — я, очевидно, внушал ему страх. Его напарник, сидящий напротив Марты на краю другого сиденья, тоже не производил впечатления счастливого человека. Это подсказало мне, какую манеру поведения выбрать. Я проникся духом ситуации и превратился в беспощадного и кровожадного старого профессионального убийцу, раздраженного видом пары неумелых салаг.
— Что вы сделали, ребята, — небрежно спросил я, — бросили монету?
— Это ты о чем? — напрягся охранник.
— Как вы решили, кому выпадет скучная обязанность застрелить меня, а кто получит удовольствие продырявить эту симпатичную леди?
— Симпатичную леди, черт! — передернул плечами субъект, который сидел напротив Марты. — Даже если она не заляпана с ног до головы грязью, это еще не делает ее леди в моих глазах! Мы видели тех подонков, с которыми она якшалась в Мексике. Наша страна представляла бы собой намного более пристойное зрелище, если бы всех мерзких хиппи мужского и женского пола построили вдоль дорог и использовали в качестве мишеней для тренировки в стрельбе. Да, тогда страна досталась бы чистым, приличным людям — истинным американцам!
Я немного встревожился. Это был первый намек, который я услышал относительно мотивов секретного крестового похода сенатора Лав, Герберта Леонарда и его красивых молодых последователей. Для меня нет ничего страшнее типа, полагающего, что он знает, каким должен быть настоящий американец, — в основном из-за убеждения, что это должен быть кто-то вроде него. Пусть это причуда, но я вовсе не хочу жить в стране, населенной такими же людьми, как я, избави боже! Я считаю, что в такой большой стране, как наша, должно быть место для некоторого разнообразия.
Я ответил:
— Ты знаешь, это неплохая идея. По крайней мере, судя по тому джентльмену, который пытался отключить меня в Гуайямасе, небольшая тренировка в стрельбе, безусловно, не повредила бы никому из вас, мальчики. Кстати, очень жаль, что плавать Паттерсон умел не лучше, чем стрелять. А сколько патронов потратили эти недоноски сегодня, не причинив вреда никому, кроме бедного чернокожего старика? Да, я думаю, что несколько тренировок в стрельбе не помешают. Вы, кстати, заодно могли бы взять еще и несколько уроков вождения. Мне, право, было немного жаль этих двух сопляков в Туссоне. Перерезать им дорогу и посылать умирать на камни не составило никакого труда. Мне было просто неловко — вроде как сталкивать малышей с велосипеда...