Имя убийцы
Шрифт:
— Вы точно в порядке, Антонина Андреевна?
— Да, наверное…
— Немедленно звоните в милицию. Скажите, что погиб работник милиции…
Он двигался по коридору, машинально сбавляя шаг. Неужели в его номере… его ждут? Почему бы нет? Работник милиции в кустах обезврежен, гостиничная работница выбыла из строя — в служебное помещение посторонние, как правило, не заходят, постояльцев с гулькин нос… Он остановился у четвертого номера, помялся, но все же решился постучать. Открылась дверь, на пороге стояла Маргарита. Раздетой она не выглядела, но лицо было заспано, помято, некрасиво. В прошлый вечер он видел перед собой другую женщину. Она изумленно уставилась на пистолет в его руке, медленно подняла голову. Он приложил палец к губам, выразительно кивнул в конец коридора, прошептал:
— Не уверен, что все так, как я думаю, но чем черт не шутит… Поможете?
Она кивнула, метнулась в номер, выскочила спустя мгновение с зажатым в кулачке маленьким пистолетом. На цыпочках подкрались к номеру Турецкого, встали, прижавшись к стене, по обеим сторонам двери.
— В чем дело, Александр Борисович? — прошептала Маргарита.
— Вы спали?
— Я дремала….
— Ничего не слышали?
— Нет.
— В номере может кто-то находиться. А, может, и нет. Я потом вам все объясню. Милиция уже едет… надеюсь. Но, думаю, нет смысла ее ждать…
Он осторожно прикоснулся к двери — как к оголенному проводу, толкнул от себя. Дверь была заперта, именно в таком состоянии она и должна находиться. Он извлек прикрепленный к примитивному брелоку ключ, медленно вставил в замочную скважину, провернул… Глубоко вздохнул и посмотрел на Маргариту. Женские глаза блестели в полумгле загадочным блеском.
— Где у вас выключатель? — прошептала она.
— Слева, над головой… Зачем вам? Я сам войду, вы просто подстрахуйте.
Она оттерла его плечом, он не успел выразить протест, как она ворвалась в номер, вспыхнул свет! «Ничего себе, — ошеломленно подумал он. — Надеюсь, она не из тех, которые, кроме как убивать, ничего не умеют…»
— Лежать! — проорала Маргарита. Вспыхнула яростная возня, Турецкий очнулся, бросился в номер. Взгляду предстала исполненная идиотизма картина. На мятой ковровой дорожке корчился перепуганный журналист Мышкевич. Его корежило от страха и боли, физиономия исходила красными пятнами. Он норовил приподняться, в горле булькало, он хотел многое сказать.
— Лежать! — повторила Маргарита, толкнув его ногой в плечо. Мышкевич повалился, захныкал.
— Александр Борисович, уберите эту фурию… Боже, у меня, кажется, нога сломана…
Турецкий бегло осмотрелся. Других посторонних в номере нет, окно нараспашку (а пять минут назад было закрыто!). Он бросился в ванную, где не задержался, метнулся кокну.
— Александр Борисович, я ни в чем не виноват… — хныкал Мышкевич. — Я приехал сюда сразу, как вы и говорили… Я даже машину оставил во дворе соседнего дома, чтобы не светилась… Подошел к гостинице, здесь не было никакой милиции, хотя вы говорили, что она будет… Меня никто не остановил… Внутри тоже никого не было, я постучал в вашу дверь, кто-то открыл, меня втащили внутрь, у вас в номере было темно… меня бросили, я, кажется, сломал ногу о ножку стола… ой, как больно… — Его действительно крючило, казалось, ой сейчас взорвется от раздирающей его боли. — Я, наверное, на несколько минут потерял сознание, не помню…
— Александр Борисович, займитесь этим вундеркиндом, я посмотрю на улице. — Он снова не успел опомниться, как Маргарита спрыгнула с подоконника и растворилась во мраке.
— Честное слою, Александр Борисович, вы, наверное, что-то не то подумали… — булькал Мышкевич, молитвенно таращась на Турецкого. — Ну, не сам же я себе ногу сломал, в конце концов… Вас кто-то ждал в номере, я не видел его лица, все так быстро произошло… Вам его уже не поймать…
Турецкий опустился в кресло, взялся за голову, в которой разгонялась веселая карусель. Следить за событиями и держать их под контролем он уже не успевал. Мышкевич оперся на больную ногу, заорал очень выразительно и вновь принялся кататься по полу.
— Послушайте, Александр Борисович… — он отдышался, заговорил срывающимся голосом. — Я знаю, у кого из районной прокуратуры была связь с генералом Бекасовым. Подозреваю, это была любовная связь. Длилась она недолго, но кто его знает…
«И где этот крендель умудряется добывать информацию?» — с невольным пиететом подумал Турецкий.
— У кого была связь с генералом, Эдик?
— Вы должны ее знать, — выхаркнул Мышке-вич. — Это следователь прокуратуры Ситникова…
А он точно не дурак, мысленно резюмировал Турецкий.
— Полежи тут, Эдик, и не вздумай никуда уходить. — Он подошел к окну, высунулся наружу. Чернота царила густая. Едва-едва вырисовывался контур машины, лежащее неподалеку тело…
Он выбрался наружу, спрыгнул с выступа фундамента. Тень возникла из-за угла, он машинально вскинул пистолет.
— Не вздумайте пальнуть, Александр Борисович, это я, — проворчала Маргарита. Она тяжело дышала. — Бесполезно. Тот, кто здесь был… если, конечно, кто-то был… уже далеко. Кажется, едет милиция…
Он прислушался. Сонную тишину райцентра рвала милицейская сирена. Надо же, как в приличном полицейском боевике…
— Послушайте, Александр Борисович… — замялась Маргарита. — Я готова вам помочь, но… знаете, не хочется афишировать свое присутствие в данное время в данном месте. Если Мышкевич проговорится, тогда, конечно, упоминайте мое имя, но если будет молчать… В общем, я у себя в номере, хорошо?
— Воля ваша, — вздохнул Турецкий. — Услуга за услугу, Маргарита. Сделайте вид, что не заметили у меня пистолет. Сами можете догадаться, что это оружие не убийства, а защиты.
— Договорились. — Она коснулась его руки и побежала к крыльцу, хотя быстрее было бы забраться обратно через окно…
Сирена приближалась — милиция уже свернула с Большой Муромской и осваивала прилегающие к ней проулки, будоража сон местных граждан. Он добрел на подгибающихся ногах до лежащего у машины тела, тяжело опустился на колени. Погладил Эльвиру по лбу. Девушка застонала, сделала тяжкий вздох. Словно гром расколол голову! Он радостно ахнул, припал к ней. Вскочил, метнулся влево, вправо — где же, черт возьми, он оставил фонарь! Выхватил сотовый телефон, раскрыл, поднес к женскому лицу, осветив ее весьма условным светом. Веки Эльвиры дрожали, она никак не могла открыть глаза. Он захлебнулся своей шальной радостью, стал надрывно кашлять.