Имя убийцы
Шрифт:
— Скажите, вы не замечали незадолго до трагедии в его поведении чего-нибудь странного?
Женщина задумалась. Решила не мудрить.
— Вы знаете, Павел Аркадьевич был очень эмоциональный человек. Если на работе случалась неприятность, он это носил в себе, болел, переживал. В Горелки мы перебрались из Москвы… по-моему, двадцатого апреля. Он сказал, что берет отпуск на неделю — мол, хватит, нужно подлечить расшатанную нервную систему. Мы все обрадовались…
— Он не говорил, что творится у него… на работе?
— Мы никогда не спрашивали. Даже мама… хотя человек она довольно любопытный… в общем, Павел Аркадьевич приучил мою маму не вмешиваться в его дела. Он всегда страшно нервничал, когда его спрашивали о работе. Но за день до поездки в Горелки с ним творилось что-то странное. Вечером он был вялый, бледный, а ночью я проснулась — его нет, он стоял на балконе, курил, хотя Павел Аркадьевич, в принципе, человек некурящий. Позволял себе сигарету только по праздникам, когда приходят гости, после выпивки… Я спросила, что с ним такое, он ответил что-то резкое, обидное. Потом извинился, и… больше я ничего странного не замечала.
— Не припомните, где он был в субботу шестнадцатого апреля?
Она удивилась. Еще бы, а почему заодно не спросить, какая погода была в четверг десятого ноября шестьдесят четвертого года?
— Да как же я могу помнить, месяц почти прошел… Почему вы спрашиваете? Это важно?
Он мог бы поставить ее в известность. Шестнадцатого апреля генерал Бекасов снял домик в мотеле «Сан Хайвей» (факт уже достоверный и оспариванию не подлежащий), где имел продолжительную встречу с некой мутной личностью. Но не было пока нужды травмировать безутешную вдову.
— Я напомню, Анастасия Олеговна. Шестнадцатого апреля — это была суббота. Оставалась ровно неделя до трагедии на озере. Вероятно, вы были в Москве?
— Да… — Она наморщила лоб. — В ту субботу ко мне должна была прийти знакомая дизайнер интерьера… мы с мамой решили переоборудовать кухню, и Павел Аркадьевич не возражал…
— Но его в тот день не было.
— Не было, — пожала она плечами. — Павел Аркадьевич уехал рано — ему нужно было срочно попасть в одну контору в Митине, специализирующуюся на установке систем наружного видеонаблюдения. Он позвонил после обеда, сказал, что дела требуют его незамедлительного присутствия в Волоколамске…
— Так и сказал? — удивился Турецкий. Воистину — не хочешь оконфузиться, скажи хотя бы часть правды.
— А что в этом преступного? — она удивленно приподняла брови. — Он часто был в разъездах, я уже привыкла к такому. Вечером он снова перезвонил, был расстроен, сказал, что никак не может вырваться. Но в воскресенье вернется обязательно… Он вернулся в воскресенье — был бодрый, оживленный, сказал, что дела идут просто великолепно. Послушайте, а почему вы спрашиваете? Вы знаете что-то такое, о чем не знаю я?
— Вы дождались в субботу дизайнера?
— Нет, она заболела… — Женщина вздрогнула, когда на столике забился в падучей телефон. Взялась за сердце, выдохнула, поднесла трубку к уху.
— Да, дорогая… Нет, все терпимо, очень рада тебя слышать, спасибо, что позвонила… Да, этот человек работает, правда, я не знаю, как у него с результатами…
Турецкий отвернулся, прикрыл глаза — сделал видимость, что его здесь как бы нет. Ворковала Анастасия Олеговна недолго. Тепло распрощалась с подругой, жарко ее «расцеловала» и бросила телефон обратно на столик.
— Рад, что ваши знакомые не оставляют вас в беде, — пробормотал Турецкий.
— Это Генриетта, — тяжело вздохнула вдова, — супруга генерального прокурора. Она спрашивает, как продвигается дело…
«Видимо, подразумевается, что я должен вскочить и вытянуться по стойке смирно», — раздраженно подумал Турецкий.
Инесса Дмитриевна Веретенникова сидела в кресле в холле второго этажа и листала журнал со странным названием «Сад и огород». Он не мог позволить себе пройти мимо — хотя сделал бы это с удовольствием и бегом. Все пространство вокруг пожилой женщины было окутано запахом отстойных духов «Пуазон» — этот сладкий аромат у Турецкого всегда ассоциировался с запахом разложения.
Женщина отложила журнал, подняла голову. Надо отдать ей должное — она мобилизовала все душевные силы, чтобы изобразить доброжелательность.
— Добрый вечер, детектив. Поздновато вы сегодня.
— Лучше поздно, чем никогда, Инесса Дмитриевна, — отозвался Турецкий. — Мой визит подходит к концу, не волнуйтесь. Собираетесь посадить картошку?
— Я думаю, придется, — она натянуто улыбнулась, — когда уж совсем прижмет кризис… Нет, Александр Борисович, для того чтобы посадить картошку, не нужно читать тематические журналы. Имеются планы разбить перед домом розарий. Мне уже обещали голубую розу. Вы никогда не видели в Никитском ботаническом саду голубую розу?
— Признаюсь со стыдом, что нет, Инесса Дмитриевна.
— Очень жалко, детектив. Мой покойный муж весьма уважал розы. Он сам занимался их разведением, был крупным специалистом по этой части садоводства. К сожалению, после его смерти от рака в восемьдесят девятом году я не смогла продолжать его хобби. А сейчас, знаете, возвращаются интересные мысли…
— Увы, — развел руками Турецкий, — в этом мире не происходит ничего нового. Все, что с нами происходит, уже когда-то происходило. Я отвлеку вас на несколько минут, Инесса Дмитриевна?
Он опять донимал женщину вопросами, на которые обитатели дома уже отвечали без запинки. Свекровь покойного пожимала плечами, но ни разу не высказала раздражения. Она переживала заново — события субботы двадцать третьего апреля, события последующего вторника, когда водолазы извлекли со дна Лебяжьего озера мертвого зятя.
— Господи, я так переживала за Настеньку. Я думала, она не выдержит такого испытания, сломается, у нее такая хрупкая душевная организация…
Все остальное — просто пустяки. Подумаешь, забрался в дом какой-то любитель поживиться. Ведь все закончилось благополучно, не считая легкого сотрясения у Ольги. Больше этот негодяй не приходил, да и вряд ли придет. Она уже практически забыла об этом инциденте…