Чтение онлайн

Против службы выступал отец. Он полагал, что вооруженные силы Украины находятся в очень плохом состоянии. При Советском Союзе хоть более-менее пристойно было.

В глубине души в этом вопросе я ему не очень доверял. Время от времени по «телебачению» показывали репортажи о модернизации украинской армии. Так что хотелось даже верить, что я попаду в цивилизованное, соответствующее всем евростандартам войско. К тому же страна невелика. Если дадут отпуск, то из любого конца страны можно будет быстро добраться до родителей. Что в этом плохого-то? И везде тепло, солнечно, привольно.

В последний вечер я вышел с отцом покурить на лестницу. Отец курил «Ватру» без фильтра. Я же солидно извлек из кармана пачку импортного «Кента».

– Зря начал, – вскользь заметил отец. – В армии лучше не курить. На бегу сдохнешь.

– Я не сдохну, – пообещал я. – Я крепкий.

– Да знаю. Но все равно это вредно... На самом деле это всего лишь игра, – вдруг произнес отец.

– Что ты имеешь в виду?

– Армейскую службу. Относись к ней, как к игре. И не заигрывайся.

– Хорошо, – кивнул я.

– И не будь говном. Это вообще главное. Дедовщины тоже не ссы. Деды твои – такие же пацаны, как и ты. Они тебя дрючат, но вспоминают на твоем месте себя. Поэтому не делай того, что было бы потом неприятно вспоминать. Даже если никто не видит – все равно не делай.

Он щелчком выкинул окурок в форточку подъездного окна, похлопал меня по плечу и, задумчиво опустив голову, пошел в сторону нашей двери.

Запорожская область, где я в итоге оказался, – не самый худший вариант для службы. Часть войск противовоздушной обороны расположилась в живописном месте, которое лет двести назад считали бы чистым полем. Вокруг части на много десятков километров простиралась голая равнина. Самое близкое препятствие, на которое наталкивалась безграничная степь, оказывалось Азовским морем. До него было около шестидесяти километров.

Степь была та самая, которую топтал когда-то легендарный батька Махно, один из немногих достойных героев незалэжного пантеона. Где-то в этих местах в мясорубке отчаянного боя носились изобретенные им тачанки, мешались в кучу кони и люди, разрывались снаряды, трещали пулеметные очереди, грозно звучал «Интернационал».

Вибрации украинской степи – сплошь спокойствие, но при этом и тревога. Словно знаешь, что за этим сладким, лукаво пропитанным ароматами воздухом таится что-то до крайности опасное. Разъезд ли конников батьки Махно, орда ли печенегов, татарин ли с саблей, отряд ли казаков. Именно по этой степи кочевники, возвращаясь из набегов, уводили в плен наших предков. Возможно, это их миллионоголосое отчаяние и создало эту извечную степную тоску, постигнуть которую не единожды пытались классики великой русской литературы.

Служба у солдата шла, а степь только распалялась. Совсем уж невыносимо соблазнительной становилась она летом. Осень убавляла жар, но не красоту, наполняясь порой тонкого и изысканного очарования. И лишь в ноябре, когда с начала моей службы прошло полгода и появилось немного свободного времени, степь вдруг показала свое истинное лицо. Она стала ровным, темным и агрессивным пространством. Почти всю последующую зиму небо было густо затянуто низкими плотными тучами.

В армии я открыл для себя интересную деталь украинского языка – он, напевный и мягкий, не был предназначен для команд. Все попытки переложить кондовые российские «равняйсь» и «смирно» на мову выглядят неубедительно. Языки, команды на которых звучат резко, агрессивно – немецкий, русский, турецкий, – принадлежат народам-воинам. А вот звуки итальянской, венгерской, а также, несомненно, украинской речи предназначены расслаблять победителя, усыплять его внимание. Медоточивая мова – язык побежденных.

Дедовщины почти не было. Избили меня всего раз сорок, ну максимум пятьдесят, да и то несерьезно – не до реанимации, как в сопредельных частях. Я ожидал много худшего. Национализма в нашей части тоже почти не водилось. Русских было даже больше, чем украинцев. А оружия мы и не видели, если не считать того, с которым заступали в караул, ну, и раза три за весь срок службы выезжали на стрельбища.

В общем, жизнь в армии проходила размеренно, без каких-то там особенных экцессов и форс-мажоров. Но вдруг наступила зима. А вместе с ней в нашу часть пришел апокалипсис.

Вследствие извечного армейского бардака чего-то не поделили коммунальщики и военные. Видимо, предназначенные коммунальщикам армейские деньги просто заблудились на чьих-то банковских счетах. Стороны вцепились друг в друга – одна перестала платить, вторая перекрыла отопление. Командование глухо молчало. И тому были свои резоны – об украденных-то деньгах начальству ведь не доложишь.

Отдуваться пришлось, разумеется, солдатам славной украинской армии. Чем и как мы согревались, чем топили костры и буржуйки в условиях степи – долгая и не самая приятная история. Скажу лишь, что два заброшенных хутора в окрестностях части окончательно исчезли с лица земли. От них не осталось даже руин. Все, что могло гореть, сожгли солдаты.

Раза два приезжал генерал, зычно гаркал перед строем:

– Шо? Змэрзлы, хлопци?

– Служимо Украйни! – залихватски отвечали ему всем строем.

Визиты генерала были бессмысленны. Отопление так и не включили. Генерал же просто смотрел сквозь нас честными глазами – разумеется, тоже был в доле. Хорошо, что весна в том году случилась ранняя, и проблема с отоплением отпала. Помыться же можно и холодной водой – солдаты, небось, не институтки какие.

В общем, после той зимы рассказы Джека Лондона о замерзающих в бескрайнем белом безмолвии золотоискателях меня больше не пугают.

Как-то раз около двух ночи вся казарма подскочила с койкомест от звуков канонады. По-настоящему рвались снаряды, визжали пули. Где-то лопались стекла.

«Неужели война? – подумал я. – Интересно, кто это мог на нас напасть? Кому мы нужны?»

Команды «на выход» и «к построению» не последовало. Напротив, взмыленные офицеры велели нам оставаться под прикрытием казарменного здания. Прямо на наших глазах кто-то обстреливал часть по периметру, причем очевидно используя артиллерию. Из окна я увидел, как взлетел на воздух деревянный ящик караульной будки. Дежурный, впрочем, уже давно успел сбежать и где-то залечь.