Чтение онлайн

— А что с Гельвецией? Сфорца сказал «бунт»?

— Скорее — пока лишь «беспорядки». Но беспорядки, грозящие перейти в нечто серьезное, а потому принц сейчас находится там лично, во главе своего войска, но, — с усталой нарочитой торжественностью уточнил Бруно, — ему, как вассалу Рудольфа, оказана честь вести его под Reichssturmfahne [9] .

— Даже так… И это в девятнадцать-то лет, — произнес Курт, недоверчиво качнув головой. — Не знаю, не знаю. Он, конечно, отлично показал себя в Баварии, но так рано швырнуть мальчишку в дела такого полета…

— Скоро уж двадцать, вообще-то… Давно вы с ним виделись?

— А то ты не знаешь. Этой весной, в лагере Хауэра. Фридрих делает успехи, должен сказать; и не только в воинском деле: он заметно повзрослел, в нем чувствуется тот самый «настоящий правитель»… Но все же рано взгружать на парня Империю; ему бы еще хоть пару лет…

— Нет у него пары лет, Курт, — вздохнул напарник понуро. — Их ни у кого нет. Были б они — я бы возражал против его скоропалительной женитьбы; единственная оставшаяся в живых представительница Виттельсбахов с Баварией в придачу, разумеется, дело хорошее, однако, когда мужу почти двадцать, а жене четырнадцать — всем очевидна поспешность этого решения, а стало быть — есть основания для нехороших слухов. К слову, он обижен на тебя: ты так и не появился на его бракосочетании.

— В это время я был на другом конце Империи, — покривился Курт, — и при всем желании не мог успеть вовремя. Я поздравил его позже, в лагере Хауэра. Хотя, ты прав, поздравлять не с чем… Она хоть симпатичная?

— Ничего, — кивнул Бруно и, вздохнув, повторил: — Ничего; он справится. Я в восемнадцать уже тянул почти на одном себе жену и ребенка; у него задача посерьезней, само собою, но и помощников побольше будет, и они куда толковей, нежели те, что были у меня. Принц уже не ребенок, хочет он того или нет…

— Но тревожит тебя вовсе не Гельвеция и не Бавария, — заметил Курт уверенно. — Как-то между делом ты обо всем этом говорил сейчас. Итак? Давай-ка, колись: чего ты мне еще не рассказал?

— Инквизитор, — хмыкнул Бруно с невеселой усмешкой и тяжело вздохнул, отложив ложку в пустую миску.

— Побойся Бога, сколько лет я тебя знаю? Здесь и никаких инквизиторских навыков не надобно… Так в чем дело?

— Помимо Бамберга, есть и еще новости, — не сразу ответил Бруно, помявшись. — И тоже касаются тебя. В наше ульмское отделение явилась молодая женщина, которая разыскивала инквизитора Курта Гессе… Не давись. Не в этом смысле.

— Предупреждать надо, — выговорил Курт с усилием; духовник пожал плечами:

— Я и предупредил. Ведь сказал — «новость касается тебя». Так вот; та женщина выглядела странно, вела себя и того странней, зачем ты ей нужен — говорить отказывалась…

— В чем странность?

— Платье на ней сидело, по выражению ульмского обера, «как камзол на овце», волосы обрезаны по самые плечи, и вела она себя (с его, опять же, слов) так, что «захотелось найти ее отца и поговорить с ним о порке как непременной части воспитания». Но главное не в этом. Назвалась она «Крапивой», а всем, кто пытался слишком назойливо лезть к ней с расспросами о том, для чего ей понадобился инквизитор Гессе, отказывалась что-либо объяснять и тыкала в нос потрепанный пергамент с подписью этого самого инквизитора. И судя по всему — не имея при этом ни малейшего представления, что на этом пергаменте написано. А написано было…

— … что ей разрешено заниматься врачеванием на территории Германии и Империи in universum [10] , — договорил Курт, — и никто не должен чинить ей препятствий, ибо ереси, малефиции или чего иного непозволительного ее деяния не содержат… Нессель [11] . Все-таки выбралась из своего лесного логова.

— А ты довольно спокоен, — заметил Бруно, и он передернул плечами:

— Почему я должен беспокоиться?

— Женщина, которая в прямом смысле вытащила тебя с того света, упертая в своей нелюбви к Инквизиции, принципиальная лесная ведьма, которую ты не видел… сколько?.. десять лет, внезапно решила-таки выбраться к людям и разыскивает тебя, путешествуя по Германии в одиночестве… Я бы умирал от любопытства и желания узнать, что происходит.

— Мне любопытно, и я хочу знать, что происходит, — подтвердил Курт, — но ведь ты мне это сейчас расскажешь.

— Не расскажу. Я сам не знаю.

— То есть, вытрясти из нее причину ее интереса ко мне ульмскому оберу не удалось? — недоверчиво уточнил Курт; духовник вздохнул с нарочитой укоризной:

— Вот в этом весь ты. Сразу «вытрясти»… В Ульме решили, что это твой агент или кто-то в таком духе; репутация у тебя соответствующая, поэтому особенно к ней никто и не цеплялся. Нессель пообещали тебя найти, приютили, отправили сюда донесение, и я распорядился перевезти ее в академию. Она здесь, в одной из дальних келий у лазарета, от греха подальше, вот уж третий день.

— И ты ничего не сумел от нее добиться?

— Я не слишком и стремился; ты вскоре должен был вернуться, посему я предпочел не давить на девчонку, разумно рассудив, что вскоре она все равно расскажет о своем деле тебе, а ты — мне. К слову, должен отметить, что вкус у тебя есть: ведьмочек ты находишь себе далеко не самых безобразных… Идем, провожу; не знаю, как ты, а я и впрямь извелся за эти дни, гадая, что стряслось.

— Я их не нахожу, — буркнул Курт, вставая, — это они ко мне липнут… Так стало быть, все-таки что-то стряслось?

— Я так подумал, — кивнул Бруно, тяжело поднимаясь из-за стола. — Я старался не донимать ее лишними разговорами; она натуральная дикарка и от людей шарахается, особенно священников…

— … особенно инквизиторских.

— Не без того, — согласился духовник, первым выйдя из трапезной и зашагав по коридору. — Но за несколько бесед с нею у меня сложилось впечатление, что искать тебя за половину Германии она направилась не для того, чтобы пожелать доброго утра. Да и, в конце концов, что еще могло ее заставить выбраться из уютной лесной сторожки в большой мир, от которого она столько лет упорно пряталась? Только несчастье, в котором ей нужна твоя помощь. А ты, уверен, в своем обыкновенном духе именно помощь, случись что, и пообещал в качестве платы за свое излечение. Я прав, Курт?

— Она мне жизнь спасла, — заметил он серьезно, и Бруно так же серьезно кивнул:

— Я это помню. И именно потому старался ненароком ничего не испортить, а с нею обращался, как с дорогим гостем.

— И именно поэтому ничего не сказал мне вчера, — уверенно договорил Курт. — Ведь так? Ты предположил, что она попросит о помощи, и я не смогу ей отказать: слишком многим обязан. Но на мне повисло бамбергское расследование, и мне нельзя разрываться на два дела. И чтобы я свыкся с мыслью о важности порученной мне службы, чтобы уже не мыслил о проволочках или возможности отказаться (а я мог бы) — ты выждал ночь и лишь теперь все рассказал. Теперь я не поставлю нужды Нессель выше службы, что бы с ней ни случилось… Умно. Становишься циничным сукиным сыном; начинаю тобой гордиться.