Чтение онлайн

Мы пожали руки со звонким хлопком, что вызвало обоюдный детский восторг. Жорик широко улыбался, он был уже поддатый.

Ветер раздувал его сальные длинные волосы. Жорик безуспешно заправлял челку за уши. Получался неровный пробор. Пробор мгновенно рушился, и взлохмаченная челка падала обратно на его лицо. Жорик ненавидел короткие стрижки, в особенности, канадку и ей подобные. Зачастую его секущиеся волосы состригал я. Если требовалось основательное вмешательство, то он ходил в парикмахерскую. Любимая мастерица Жорика работала в подсобке на овощном рынке, прямиком за мечетью.

Ежедневная укладка, воск, расческа, чего хуже – личный барбер. Все это было не про Жорика. Еще в школьные годы он отрастил волосы до плеч, напокупал в рокерских магазинах грубой обуви и кожаных курток. Одна из таких курток дожила и до сегодняшнего дня. Кожанка обзавелась заплатками, поменяла цвет с перламутрового на пыльно-серый и линяла вдоль молнии и растянутых манжет.

Мы с Жориком дружили с детсадовских времен. Воспитатели постоянно ругали меня за страшилки. Мама читала мне детективную классику и мистику заместо сказок. Самые жуткие моменты я запоминал чтобы пересказать их Жорику и другим малышам. Они ссались под себя, а меня за их мочу ставили в угол или лишали сладкого.

Однажды за обедом злая тетка засунула мне за шиворот морковную котлету. Наверное, ей двигали педагогическиие цели, но я их не понял. Меня от одного вида этой котлеты и так выворачивало, а когда она размазалась по спине, у меня началась истерика. Мягкая, теплая масса, скопилась между поясным ремнем, рубашкой и голой спиной трехлетнего мальчишки.

После этого случая мы с Жориком навсегда покинули детский сад, а Мама раздала пиздюлей горе-воспитательнице.

Несколько лет спустя мы оказались за одной школьной партой. Все десять лет нас рассаживали. В старших классах учительница литература всерьез считала, что я разучился читать. Вместо текста какой-нибудь пьесы из меня обычно выходило бульканье. Жорик закрывал линейкой или пальцем буквы таким образом, что слова получались корявые, неправильные, или вовсе иные по смыслу. Не «седло», а «село», не «восхвалял», а «валял».

Несмотря на то, что все школьные годы мы просмеялись, дипломы нам выдали хорошие, и с поступлением на бюджетные отделения университетов проблем не оказалось.

Как и в Хогвартсе, институт выбрал меня сам. Меня позвали в честь призерства на олимпиаде по обществознанию. После месяца канцелярских лекций я счел, что моя профессия достаточно ретроградна и важны в ней рутинный труд, отменная память и высокие дипломатические навыки. Особенно ценилась способность дочиста вылизывать задницу. В этом ремесле я был ну совсем плох. Да и работать любил порывами. У меня открывалось что-то сродни чакры, из которой вываливались тонны мусора, которые я поспешно накидывал на листы бумаги и потом месяцами их сортировал. В общем, учиться мне стало в тягость, хоть материал я и усваивал на «отлично».

Дальше я получил свой красный юридический, а Жорик кое-как окончил заочное отделение энергомаша. Но никакой границы в образованности между нами не было. После учебы на лучшей кафедре гражданского права в городе, я понял, что среднего образования было бы вполне достаточно. Мало того, несколько лет спустя мы с Жориком в пьяном бреду поступили на экономфак, где я еще больше разочаровался в системе обучения и забрал документы, не дождавшись первой сессии. Мой друг завязал с этим безобразием немногим позже.

Мы с Жориком всегда были подобны друг другу. Как малые дети, мы пытались попробовать мир на вкус, и думали, что пробуем, но вместо этого пережевывали его объедки. Однажды Жорик сравнил себя с заблудшими в ночи странником, пытающимся поймать в кадр уродливое дерево вместо того, чтобы забраться на него и осмотреться, или, на худой конец, разжечь костер и согреть свое тело.

Выпивка размазывала меня по двору, как нож сливочное масло по корке хлеба. Вскоре рассудок оставил Жорика, он потерял и речь, и равновесие. Пока я пытался прикурить ему сигарету, соседская дворняга запачкала лапами мои ботинки и обслюнявила брюки. Пес был жалкого вида, ободранный, с провалившимися глазами, но его по-кабаньему торчащие клыки всегда наводили на меня ужас.

Мой разум, вслед за разумом Жорика, унесло течением далеких горных рек, за Кавказ или в Карелию – не знаю. Реки были дикими, бурлящими, но не ледяной водой, а кипятком, как в джакузи. Я бился о пороги, голова ныла и плавилась, пока я не смыл не до конца переваренные вареники в унитаз.

Утром Жорик выглядел кисло. Ничего не съел, зато допил портвейн и уехал на такси. Моя задница разрывалась от выпитого. Я бегал от ванной до туалета и обратно. Только и успевал подмываться, как сфинктер возвращал меня обратно на рундук. Ударная порция противодиаррейного подуспокоила мою задницу.

Под подолком кружила целая стая мух, в гости залетели даже осы. Пришлось развесить по комнате шесть липких лент.

Завтракать я не решался – тошнило. Но уже не от несварения или нервяка, а по-похмельному. В полдень, когда желудок заурчал, я сварил немного булгура и сделал тосты с клюквенным джемом.

Вечный зов любви сдернул с меня шорты и словно бил током до самого окончания, после которого я ощутил внизу живота колоссальный социальный груз. Тогда я умылся, накинул мятую рубашку, шорты и пошел по государственному делу – платить дань за коммунальные услуги.

На крыльце Петроэлектросбыта скопилась очередь. Каждое воскресенье это место как бы оживало. Беременная девушка и хамоватый очкарик с портфелем на лямке устроили склоки из-за места в очереди. Двое пенсионеров бранили ушедшего на перерыв консультанта, плавно перейдя в академический спор о морально-этических категориях. Справедливость, честь и все такое.

Передо мной стоял накаченный парень. Он показывал седому отцу фотографию, на которой сидел за рулем спортивного мотоцикла. Затем вопросительно посмотрел на отца. Тот улыбнулся и спросил: «нравится?», на что сын приоткрыл рот и сделался похожим не на тридцатилетнего бугая, а на дошкольника. Я пристально наблюдал за ним, казалось, что он вот-вот потеряет контроль над слюноотделением. Но этого не случилось. Он угрюмо сунулся обратно, в телефон, а я простоял за его взмокшей от пота спиной не меньше получаса.

Предполагалось, что в это воскресенье я напьюсь апероля и буду не вполне осознанно слоняться по кварталу Трастевере, а закат встречу в парке Вилла Боргезе. Буду валяться на траве и зевать, рассматривая похожие на брокколи итальянские сосны. Рядом со мной не будет никого, кроме лебедей и уток, но и они будут заняты своими делами вроде чистки крыльев или кормежки. Под уходящим белым римским солнцем до меня снизойдет блаженное одиночество, которое я встречу с бутылочкой санджовезе и пряными оливками.