Хоро
Шрифт:
Но Нако загнул и торчащий палец: он забыл посчитать поддетого на штыки Дырленского.
Кмет уставился на свои пальцы. Нет, счет никак не сходился! Один... два... пять... восемь...
«Восемь! Дважды восемь — шестнадцать!»
Загнутые пальцы Нако показывали шестнадцать расстрелянных. Вот тебе и на!
— Ячо, я насчитал только шестнадцать.
— Шестнадцать?
— Вот посмотри: на каждые два выстрела по пальцу: один... два... пять... восемь... Гм, не хватает только, чтоб кто-нибудь сбежал! Будет дело. Возьмет да и опишет все...
— Глупости, Нако. А Дырленского считаешь?
— Считаю.
— А два выстрела до него?
Кмет вздрогнул: да, он забыл первые два выстрела. И он поспешно загнул еще один палец. Но сейчас же вытаращил глаза.
— Что же это значит? Теперь получается восемнадцать! Ячо! Ячо!
— Оставь, Нако, погоди.
Прокурор смотрел, что происходит внизу. Но кмет затормошил его:
— Господи! Ошибка, Ячо: восемнадцать человек!
— Восемнадцать! Ну, пусть будет восемнадцать.
— Но как же, Ячо, в протоколе-то было семнадцать, уверяю тебя!
— Тогда должно быть семнадцать.
— Но я считал: выходит восемнадцать, говорю тебе!
— Ну, посуди, Нако, как может быть восемнадцать, если их семнадцать? Ты что-то путаешь...
Нако развел руками. Что он, орехи, что ли, считал, чтоб ошибиться! Тоже мне!
— Ведь это человеческая жизнь, Ячо!
Кмет и прокурор вздрогнули: внизу кто-то громко сказал:
— Послушайте, восемнадцать выходит!
Агенты волокли трупы из сада, кто-то пересчитывал их и опять повторил:
— В самом деле — восемнадцать!
Кмет и прокурор очутились во дворе. Полковник Гнойнишки испытующе посмотрел на них.
— Пересчитать трупы! Позор!
Агенты снова принялись перебрасывать трупы. Нет, меньше не получается!
— Восемнадцать, господин полковник.
Это еще что... Гнойнишки затеребил ус.
— Поручик Рибаров, как прикажете это понимать: вы представляете нам восемнадцать трупов?!
Человек в широкополой шляпе сплюнул прилипшую к губам сигарету:
— Раз их восемнадцать, значит, столько их и было, господин полковник...
Вот тебе и на!.. Кмет подошел ближе.
— Их на самом деле восемнадцать, и я столько же насчитал, Гнойнишки. Правда!
— Молчать!
Гнойнишки махнул рукой и позвал старшего:
— Послушай, вынь из кучи труп пристава Миндилева: с ним восемнадцать. Ну, пошевеливайся!
— Труп пристава мы отнесли еще ночью к нему домой, господин полковник!
Гнойнишки позеленел. На что же это похоже, в самом деле: трупов должно было быть семнадцать.
— Пересчитать еще раз. Сей-ча-с же!
...Все же трупов было восемнадцать, и никак не могли они превратиться в семнадцать — никоим образом!
Гнойнишки развел руками. К нему подошел Кандилев, майор запаса:
— Господин полковник, осмелюсь доложить, у нас имеется скрепленное протоколом решение только на семнадцать человек. Значит, я снимаю с себя всякую ответственность!
...И он был прав, разумеется. Гнойнишки оперся на свою саблю. Конечно, ответственность падает на того, кто составил список. М-да.
— Начальник полиции! М-да... Тем лучше. Великолепно! Теперь уж ему крышка, этому мерзавцу, да!
Нако потер руки. Теперь заварится каша... И засеменил по лестнице вслед за Гнойнишки. А полковник вошел к косоглазому, в спальню Миче. Да. будет дело.
Нако предложил адъютанту сигарету и приник ухом к замочной скважине.
В коридоре появился Ячо, прокурор. У него скрипели ботинки, и Нако замахал руками — пусть Ячо не шумит!
Немного спустя кмет отскочил от двери, словно ошпаренный:
— Господи, дед Рад убит. По ошибке убит, ай-ай-ай!
Кмет стиснул руками толстые щеки и зашатался. Добрел до стены напротив, присел, опершись спиной.
— Милый, милый дед Рад!
Ячо, прокурор, понял: убили вместе с другими и старого церковного певца деда Рада. Но как попал он в число связанных там, в саду? Странно. Впрочем, так всегда бывает, когда игнорируют правосудие, да, да!
И он предложил расстроенному Нако сигарету.
— Закури, Нако. Ничего теперь не сделаешь. Как глупо! Закуривай, ну же!
— Оставь, брат... Если б ты знал, эх! Это неслыханное злодеяние.
— Может, он тебе родственник, старый псаломщик-то, а, Нако?
Кмет заплакал. Родственник, гм, родственник!
— Что родственник, Ячо! Э-эх! Если я грамотный, то знай, этим я обязан деду Раду! Да. И если я знаю хоть одну молитву — от него научился, от него, да! И песенку если помню, да, даже и песенку — тоже от него!
Нако вынул носовой платок и высморкался.
— И то хорошее, что еще осталось в моей душе, Ячо... Если осталось хоть что-нибудь хорошее — все от деда Рада, от деда Рада... Все из золотых его уст — золотых, золотых... э-эх!
Ячо насилу поднял потрясенного Нако: нельзя же, чтобы кмет города сидел на корточках у стены, словно какой-нибудь крестьянин в коридоре суда.
— Довольно, Нако. Ничего не поделаешь. Закури.
Нако закурил сигарету, затянулся и нагнулся к уху прокурора.
— Попомни мое слово, Ячо, они расстреляют и нас. Вот увидишь!
— Кто?
— Военные, кто!
— Молчи, и у стен есть уши.
Нако быстро оглянулся и опять затянулся сигаретой. Милый дед Рад! А они, военные, будут расстреливать, будут, что бы там ни говорил прокурор, да! Тц-тц, милый дед Рад!