Чтение онлайн

Кандилев беспомощно оглянулся вокруг и снова вскипел: брешут, мерзавки! Но полковник Гнойнишки опять взял его под руку: раз у родоотступника Дырленского нет родных, откуда же их возьмут эти женщины!

— Этот мерзавец ведь может быть незаконным сыном, Кандилев! Или подкидышем — откуда ж ты тогда возьмешь его родных?

И зашептались. Без сомненья, именно с адвокатишкой нужно было произвести эффект, чтоб не получилось опять простое убийство, как раньше. Это не оказывает воспитательного воздействия!

— Да, признаю, Кандилев, необходимо, чтобы именно этого адвоката, именно этого изверга, перед смертью оплевали бы свои же — мать, сестры, жены и дети, но — что поделаешь! Таковых нет.

Рослый Кандилев дотронулся до своей бородки.

— Послушайте, господин полковник, но если у этого мерзавца не было даже жены, то... возможно ли, чтоб он не имел любовницы?

...Действительно! Имел, понятное дело, и не одну... Вот идея! Браво, Кандилев!..

Вымысел, все вымысел! Легенды не имеют истории: каждое поколение сочиняет их само для себя, и ничто не передается от прошлого будущему. Да и вообще, едва ли существовало прошлое. И будущего не будет. Ничего не было, ничего не будет: глумитесь вволю — деды не услышат и внуки не покраснеют.

Над садом бездушно царила белая ночь. Солдатские штыки блестели, как погребальные свечи. И замер живой размалеванный занавес у задней стены карабелевского дома.

Рослый майор запаса опять выступил вперед. У него был торжественный вид.

— На крови, которую мы проливаем сегодня, болгарки, — на крови черной, подлой, мерзкой, — на этой крови в конечном счете мы хотим вырастить священное поколение. Поэтому-то каждый родоотступник перед смертью должен быть всенародно оплеван, и прежде всего теми, кто, в общем, ближе всех ему по крови. Поэтому-то я и хотел сначала, чтобы вы указали мне мать этого изверга. Но у него таковой не оказалось. Хорошо, тем лучше. Он — ее не за-слу-жи-вает. Затем я хотел, чтобы вы указали мне его родных и двоюродных сестер. Но не оказалось и таковых. Хорошо, тем лучше, он их не заслуживает! Ну, а кроме матери и сестер, какая же еще милая женская душа может быть у мужчины! Подумайте, а? Одним словом, в общем, болгарки, этот изверг — он ведь должен был спать с кем-нибудь из вас, а?

...Живой размалеванный занавес колыхнулся к стене, у кого-то глухо вырвалось: «Ух-а-а!» — и будто сухая лоза занялась, затрещала, вспыхнула:

— Ух-а-а, мерзавец! Тю-ю!

Дурак Кандилев, тьфу!

Когда нагайки прибили живой размалеванный занавес к стене, Гнойнишки обнажил саблю.

— Чтоб никто ни звука! Или я вас перережу, как кур! Слушайте. В течение пятисот лет, да, в течение целых пяти веков в Болгарии не было такого дома, такой семьи, которую не попирала бы нога нехристя. Так или не так, мерзавки?! Ну, так вот именно это и хотят опять накликать на наши головы продажные душонки, подобные этому червяку!

Маленький полковник ткнул саблей в сторону Дырленского, съежившегося в комочек перед солдатами.

И тот содрогнулся — весь почерневший, с остекленелыми глазами.

Все это почувствовали. Полковника передернуло от отвращения, и он шумно харкнул в лицо связанного.

— Тьфу, позорное клеймо на земной коре! Женщины! Болгарки! Эти червяки, которые по делам своим становятся предателями отечества и государства, предателями матерей и жен своих... одним словом, эти изверги, которые не жалеют даже своих детей, — чего они заслуживают, а? Только одного — плевка! Да, всенародного оплевывания! И смерти! Немедленной, моментальной, да! Оплевывания и сме-е-рти!

...Дырленский, адвокатишка, заслуживает плевка: у самого ни кола, ни двора, а туда же — мутит народ. Капаниха через головы солдат исподтишка взглянула на фруктовый сад. Сердце ее сжалось, Она дождется, когда придет черед ее близких, и тогда они увидят — все увидят. А пока она будет исполнять приказ. И она подошла к Дырленскому. Почему бы ей не плюнуть? Капаниха утопила бы в своих плевках весь мир!

Женщины потянулись одна за другой — плевали.

И оцепенели. Блеск штыков преломился: связанный адвокат — маленький, одеревенелый, коротко вскрикнул и, как чучело, взлетел над землей, поднятый на штыки.

...Ясное дело, теперь женщины попадают в обморок — одна за другой. И их опять поволокут в передний двор, как же иначе?

Ничего. Конечно, можно было бы оплевать не живых, а трупы. Ну, ничего.

Ячо, прокурор, однако же, был возмущен. Непростительный промах! Перебей их, собери трупы в кучи, а там плюй, сколько хочешь!

— Еще бы!

Они были одного мнения — прокурор и кмет, притаившиеся у заднего входа. Нако придумал даже нечто более сильное.

— Эти военные — какой с них спрос, Ячо! Желаешь перевоспитать народ — хорошо! Разложи трупы посреди базарной площади, полей их керосином, и пусть все горожане проходят мимо и плюют! А потом подожги! Пусть горят. Пусть горят дни и ночи — в назидание на веки вечные...

Он не докончил фразы — в саду раздалось пение:

И смолкло, оборванное двумя выстрелами. А потом снова зазвучало:

Женщины вскрикивали в такт двойным выстрелам.

Нако, присев на корточки возле прокурора, считал: после каждого двойного выстрела загибал палец.

А в саду все пели и пели...

Последний выстрел прозвучал одиноко.

И следующий палец на руке кмета так и остался незагнутым. Правильно: ведь в протоколе их было семнадцать?