Холодное солнце
Шрифт:
– Почему болтают?! Я вот, например, за последний год ни разу не видел, чтобы косой в самолет садился. Да и у нас в Поселке я их что-то не видел. Если косых и увозят куда-то с Объекта, то куда же, если не на Пионерский?
– К океану… Там причалы, пароходы.
– Э, нет! – усмехнулся Бармин. – Эта дорожка только в одну сторону – сюда! Обратно не получается!
– Только для косых не получается… или для всех? Скажи, а ты можешь улететь на Материк?
– Меня нет в списках. Но половина Поселка летает!
– Значит, улететь можно?
– Полететь можно, а улететь нельзя!
– Это как?
– А так. Только туда и обратно! Такие теперь самолеты. – Бармин в упор посмотрел на собеседника.
– Но он хоть посадку в Москве делает?
– А кто его знает? – Бармину стало скучно. – Народ с барахлом возвращается. Наверное, делает…
Он тяжело откачнулся от стола и, потеряв равновесие, инстинктивно схватил соседа за рукав куртки.
– Подожди, Гена, – тихо сказал сосед, развернувшись к Бармину. – Ведь ты – Гена?
Бармин вздрогнул и, нахмурив лоб, стал вглядываться в незнакомого человека.
– Я – водила! – сказал он. – Но когда-то меня действительно звали Геннадием. Мы знакомы? – все еще держась за рукав соседа, он вопросительно смотрел ему в глаза.
– Да.
– Врешь. Я тебя не знаю. Ты не из Поселка. Значит, местный. Кто тебе сказал, как меня зовут? – Бармин приблизил свое лицо к мужчине, недовольно глядя на играющую на его губах улыбку.
– Ты.
– Где и когда?
– В Питере. Пятнадцать лет назад. Ты был таксистом, а я пассажиром.
– Двенадцать лет назад, – уточнил удивленный Бармин. – Так ты, выходит, тоже питерский?
Бармин все еще не верил в искренность соседа. Он опасался провокации. Сначала пьяные работяги, которые распускают язык, потом этот мужик…
– Питерский. Я потому тебя запомнил, что случай был особый. Нас еще тогда инспектор ГАИ остановил, и мы с друзьями до утра у гаишников твои права выцарапывали. Ну, вспомнил?
Лицо Бармина просветлело. Он улыбнулся.
– Знаешь, – начал он задумчиво, – мне до сих пор казалось, что прошлой жизни у меня не было. А теперь вижу, была. Та жизнь…
– Гена, я – не провокатор. Веришь мне?
– Пытаюсь.
– В общем, у меня нет выхода. Поэтому я вынужден тебе открыться. Ведь ты из Поселка? А здесь я никому не могу доверять. Ты, конечно, мог бы заработать на мне… Впрочем, извини, если обидел. Слушай внимательно и ничему не удивляйся. Это надо сделать завтра. Завтра или никогда!
Сон густой горячей волной то наползал на сознание, погружая его в неразбериху кошмара, то вновь откатывался, и тогда дремлющий охранник ощущал приближающиеся шаги. Борьба со сном была составной частью его ночной службы.
Вдруг шаги стали отдаваться в мозгу страдальца, и охранник, проклиная судьбу, мучительно пробудился.
Приоткрыв глаза, он увидел в дверном проеме чей-то тонкий силуэт, который тотчас пропал. Шаги звучали все отчетливей, все определенней, но в предрассветном полумраке идущий прямо на охранника человек был неразличим.
Все еще борясь с липкой трясиной сна, охранник вслушивался. Он не шевелился, боясь окончательно прогнать тягучий, как патока, дурман. Однако шаги приближались, и потому волнение росло: кто-то стремительно шел на него. Рука невольно потянулась к кобуре. Только ощутив в ладони холодную рукоятку револьвера, охранник успокоился, готовый в любую минуту вскочить и наставить дуло на врага.
– Открывайте дверь! Быстрее! Мне душно! Душно! – сказал «враг» высоким, чуть истеричным женским голосом и засмеялся.
Перед охранником, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, стояла красивая молодая женщина со стриженой головой, одетая во все черное. Большие глаза ее лихорадочно блестели в полумраке.
– Но, Вероника Николаевна, нам запрещено… – начал было вытянувшийся перед женщиной охранник, все еще сжимающий в правой руке револьвер.
– Вам запрещено! А мне нет! Мне вообще нельзя запретить! Вам это известно? – она опять громко засмеялась, запрокидывая свою красивую голову и обнажая крупный жемчуг зубов.
– Да, но Илья Борисович лично… – Охранник замолчал.
Он не имел права пропускать эту женщину, но и не смел задерживать ее.
Вероника Николаевна, кажется, прочитала чужие мысли и, презрительно взглянув на револьвер, который охранник так и не удосужился вернуть в кобуру, двинулась к двери.
Избегая столкновения, не сулившего ему ничего хорошего, парень попятился к стене, поспешно пряча оружие. Вероника Николаевна лязгнула задвижкой и вышла на холодный стоячий воздух.
Синеватый, как снятое молоко, туман тут же объял ее хрупкое тело; волна озноба прошлась по спине. Не обращая внимания на холод, женщина решительно двинулась к серым двухэтажным строениям.
Охранник растерянно встал в дверях и крикнул ей вслед:
– Но вы сейчас вернетесь? Мне ведь не велено… Я рискую!
– Не беспокойся, мальчик. Ты тут ни при чем! – ответила, не оборачиваясь, женщина.
Охранник стоял в дверях до тех пор, пока она не скрылась в туманном сумраке, стоял, невольно любуясь хрупкой фигурой Черной Пантеры.
– Опять нажралась! – пробубнил охранник. – А мне теперь отдуваться! Шары залила и на охоту! Какая девка! С такой прожить недельку, а там и помирать не страшно!
Охранник еще немного погрезил, представляя себя в спальне наедине с Вероникой Николаевной, и пошел к телефону – сообщать дежурному об инциденте.
Конечно, выпускать ее он не имел права. Но попробуй ей запрети! Попробуй тронь эту пантеру! Блюм потом такое устроит, что даже страшно подумать…
Женщина стремительно шла по пустынным улочками, срезая углы и не обходя глубоких грязных луж. Она знала, куда идет. Со стороны могло показаться, что Вероника Николаевна совсем не чувствует предрассветные холод и сырость. Глаза ее горели, и она без остановки шевелила губами: что-то говорила, в чем-то убеждала кого-то невидимого, нервно посмеиваясь.