Холестерин колец
Шрифт:
— …перчики, — пробормотал Пепси.
— Хэ-хэ, — забулькал великан, — а неплохо. Жаль, не я это сказал!
— Скажете еще, — всхлипнул Мопси, — какие ваши годы.
Сидя в тенистой рощице, Артопед, Ловелас и Гимлер растирали ноющие мышцы, а Реготуны между тем поили своих слюнявых скакунов, высматривая среди них самого слабого, дабы отужинать им. Три долгих дня они скакали во всех направлениях по гладкой каменистой земле, приближаясь к страшной твердыне Сарафана Хамоватого, и отношения среди членов маленького отряда становились все более напряженными. Ловелас и Гимлер неустанно изводили друг друга. Эльф от души посмеялся над гномом, когда тот на исходе первого дня свалился со своего скакуна, и баран проволок его по земле, основательно ободрав. В отместку Гимлер исподтишка накормил Ловеласова барана сильным слабительным. В итоге весь второй день хворое животное мотало перепуганного Ловеласа, носясь то кругами, то зигзагами, за что Ловелас той же ночью отомстил гному, укоротив его мериносу заднюю правую ногу и обеспечив Гимлеру на весь следующий день бурные приступы морской болезни. Короче говоря, скучать никому не пришлось.
В добавление к этому, и Гимлеру, и Ловеласу стало казаться, что со дня встречи с Реготунами Артопед несколько тронулся, ибо он все время ерзал в седле, бормотал себе что-то под нос и то и дело оглядывался украдкой на предводительницу бараньих пастырей, неизменно отвергавшую его приставания. В последнюю ночь скачки Ловелас, проснувшись, обнаружил, что Скиталец куда-то исчез, а в ближних кустах происходит шумная потасовка. Прежде чем эльф успел стянуть с волос сетку и схватиться за оружие, Артопед возвратился — еще более меланхоличный, чем обычно — с вывихнутым запястьем и лиловым синяком под каждым глазом.
— На дерево налетел, — вот к чему свелись все его объяснения.
Впрочем, теперь Кирзаград и крепость Сарафана были уже близко и потому изнурительная скачка сменилась вечерним отдыхом.
— Оох! — болезненно взвыл Гимлер, оседая на мшистый пригорок. — Анафемский четвероногий шашлык, весь копчик мне разворотил.
— А ты скачи, вставши на голову, — язвительно посоветовал Ловелас. — Она у тебя и помягче, и ценность представляет не такую большую.
— Отцепись от меня, ты, дамский парикмахер.
— Жаба.
— Оглоед.
— Полудурок.
Звон шпор и щелканье наездницкого хлыста прервали полемику. Три товарища наблюдали за тем, как Йорака возносит к ним на пригорок свои дородные телеса. Завершив подъем и хлыстом сбив с ботфортов пыль и комки бараньего сала, она с неудовольствием покачала головой.
— А ви, двое, все обзывайт друг друга грязный клитшка?
Она оглядела их, с намеренным пренебрежением избегая округлившихся, воспаленных глаз Артопеда, и громко расхохоталась.
— У нас в дер фатерланд нихт никакой спортшик, — наставительно сказала она, обнажая в пояснение своих слов несколько кинжалов сразу.
— Ребята немного устали от долгой скачки, — успокоил Йораку измордованный Скиталец и игриво ущипнул ее за каблук, — но все равно рвутся в бой, да и мне не терпится показать, чего я стою, — перед вашими лазурными глазками.
Йорака издала такой звук, словно ее вот-вот вырвет, смачно выплюнула против ветра здоровенный кусок жевательного табака и, гневно топая, удалилась.
— Дохлый номер, — объявил Гимлер.
— Брось, не горюй, — сочувственно произнес Ловелас, обнимая Артопеда за плечи с куда более чем дружеским пылом, — все эти дамочки на один покрой. Отрава, все до единой.
Артопед, безутешно рыдая, вырвался из объятий эльфа.
— У бедный малтшик вот тут полный капут, — сказал, указывая на голову Артопеда, Гимлер.
В наступившей тьме замерцали костры Реготунов. Прямо за ближайшим холмом лежала долина Кирзаграда, ныне переименованного интриганом-волшебником в Сарафлэнд. Безутешный Скиталец слонялся среди отдыхающих воинов, почти не слыша гордой песни, которую они ревели звонко ударяя ей в такт пенящимися пивными кружками:
Ми ист бравый Реготун,
Врун, шалун, хвастун, драчун.
Ми скакаем наш баран
В дождик, в веттер унд в туман!
Ми танцуем вальс унд полька,
Ми читать не знайт нисколько.
Ми хотим в своя страна
Мир унд стран других казна!
Вкруг костров всадники предавались веселью, перекидываясь шутками и хохоча. Под восхищенные вопли льноволосых зрителей двое забрызганных кровью дуэлянтов ретиво рубились на саблях, в отдалении выла от восторга компания воинов, учинивших нечто непривлекательное с пойманной ими собакой.
Но картины общего веселья не дарили несчастному радости. С тяжестью на сердце он поплелся во тьму, вновь и вновь негромко шепча: «Йорака, моя Йорака». Завтра он явит всем такую отвагу, что ей придется обратить на него внимание. Он прислонился к стволу дерева и вздохнул.
— Эк ведь тебя проняло-то, а?
Топтун с криком отпрыгнул, но перед ним маячила всего лишь знакомая заостренная голова Гимлера, осторожно выглядывающего из кустов.
— Я не заметил твоего приближения, — сказал Артопед, убирая меч в ножны.
— Да я пытаюсь убраться по тихому куда-нибудь подальше от этого паскудника, — объяснил гном.
— Кого это вы назвали паскудником, сударь? — сухо поинтересовался Ловелас, высовываясь из-за ствола, за которым он до этой минуты мирно растлевал бурундука.
— Легок черт на помине… — простонал Гимлер. Втроем они уселись под развесистыми ветвями, думая о совершенном ими тяжком походе, судя по всему — совершенно бессмысленном. Что проку побеждать Сарафана, если Сыроед завладеет Кольцом Фрито? Кто тогда сможет противиться его мощи? Долгое время провели они в размышлениях.
— Не настало ли уже время появиться deux ex machina? — устало спросил Ловелас.
Внезапно послышался громкий хлопок, полыхнул яркий свет, на миг ослепивший устрашенную троицу, ядовитый запах дешевого пороха повис в воздухе, и три товарища услышали отчетливое «шлеп!», за которым последовало еще более громкое «ох!». Затем перед ними в облаке конфетти предстала сверкающая фигура в белых одеждах, отрясающая обломки сучьев и грязь с безупречно чистых клешей и модных сапог.
Над белым кителем а ля Неру с шикарным медальоном на груди виднелась опрятно подстриженная борода и темные очки в поллица. Весь этот ансамбль венчала большая белая панама с подобранным ей под тон страусовым плюмажем.