Химеры

Баттура смотрел на, заголившиеся из-под юбки, крепкие загорелые бритые ляжки девицы, читавшей в микрофон пробный текст, и изо всех сил старался скрыть ненависть к ней.

Девушка, удивлялась микрофону, но была резва.

Кроме того, что в самых простых словах она делала ударения, как десятки поколений ее предков – украинских золотарей, была еще и шепелявой.

Баттура, кряхтя, встал. Потер поясницу и подошел к окну.

За окном футболисты в черно-белой, под цвета прусского флага, форме гоняли несколько мячей.

«Интересно, кто придумал это идиотское слово «кастинг»? – подумал Баттура. – Кастинг… Костинг… Очень подходит для названия пляски скелетов».

Девица, наконец, заткнулась.

Баттура сел к компьютеру.

– Как Вас зовут? И – номер телефона…

Она сказала.

Баттура сделал вид, что записал.

– Мы позвоним…

– Тут у меня еще есть «резюме».

– Да, оставьте, я посмотрю.

Она ушла. Баттура выбросил в мусорное ведро ее «резюме», и удалил из компьютера файл с записью голоса. Потом набрал на телефоне три цифры.

– Лена, там еще есть кто-нибудь?

– Да. Только запомни: я тут ни при чем.

– Не надо оправдываться. Когда найдете здесь мой хладный труп, тогда и будете разбираться, кто в этом виноват? Давай следующего.

Пришел негр, который из всего богатства русского языка выбрал два десятка слов для экстренного общения в трамвае.

Баттура оставил его издеваться над микрофоном и вышел в приемную.

Лена едва сдерживалась, чтобы не засмеяться.

– Кто его сюда пустил? – спросил Баттура у нее.

Она все-таки рассмеялась.

– Вы что, совсем охренели? – заорал Баттура. – Вы бы еще зайца с барабаном притащили!

– Да иди ты к черту! – сказала, покраснев, Лена. – Сами объявили на всю страну, что набираете ведущих эфира, сами и расхлебывайте.

– Лена, я понимаю рост и ноги – это важно. Но тебя же не для того сюда посадили, чтобы ты размахивала своими кроличьими ножками.

– А для чего?

– Чтобы ты не пропускала в контору придурков! Это для тебя новость?

Лена выпятила губы, как для поцелуя, похлопала ими и прибавила звук у радио.

«… если Вы хотите, чтобы Вас услышали сотни тысяч поклонников радио «Ульмигания», звоните…»

Лена провела мизинцем по губам.

Баттура выругался, вернулся в студию к негру, сделал вид, что записал его невнятное бормотание и фамилию – Мгонго Нагонго Черезперемонго – и телефон, и, выпроводив его, вышел из студии.

– Все, – сказал он Лене. – У меня крыша едет. Я пошел куда-нибудь.

– Вернешься?

– Не знаю. Звони, если что-то срочное.

У лифта его нагнал Паша.

– Ты куда?

– За пирожками.

– Я – с тобой.

– А ты сиди в эфирке. Зараза! Читай сводку погоды и курс валюты на завтра.

– Я уже все прочел. У меня смена кончилась.

Баттура посмотрел на часы.

– Два, – сказал, упреждая, Паша. – А у нас еще – ни в одном глазу.

Конспиративная привычка подменять в разговоре пиво «пирожками» появилась у них еще при первом директоре, который, надеясь дисциплинировать свору музыкантов, актеров и литераторов, собравшихся на радио, ввел в конторе сухой закон. Тогда народ перестал ходить за пивом и начал бегать за «пирожками». Того директора давно уже не было, а слово пережило диктатора.

Теперь не нужно было ходить за квартал от места работы – в дешевый бар «Три медведя», можно было устроиться прямо под носом у начальства на первом этаже того же здания, но привычка пользоваться кондитерскими терминами осталась.

В баре из разливного подавали только нефильтрованное «альтштадтское». Баттура не любил его кисловатый вкус, но тащиться куда-то было лень.

– И кальмарчиков возьми, – промурлыкал сзади Паша.

– Я не хочу, – сказал Баттура.

– Не ешь. Я сам помучаюсь.

Баттура взял ему вяленые кальмары.

– У тебя в Альбертине остались какие-то связи? – спросил Паша, когда они с кружками расположились за угловым столиком.

– Какие-то остались. Тебе для чего?

– Племянник сейчас школу закачивает. Надо куда-то пристраивать.

– Обязательно – в университет?

– Не обязательно. Но куда-то же надо.

– Устрой на радио. Пусть приходит на кастинг.

– Да иди ты! Лучше скажи: сможешь помочь?

– Вряд ли. Может, кто-то там и помогает таким, как твой барбос племянник, но я их не знаю. А те, кого я считаю друзьями, за красивые глаза и меня не взяли бы. А тут – ты, со своим барбосом племянником.

– С чего ты взял, что он – барбос?

– По тебе сужу.

– Баттура! Я сейчас нечаянно пролью пиво на твои белые штаны.

– Не прольешь. Ты за кружку пива повесишься.

– Если ты и дальше будешь вести себя вызывающе, то я пересяду за другой столик. И тебе придется давиться пивом в одиночестве.

– Пошел ты…

– Как кастинг? Нашли что-нибудь? Или нам придется и дальше пахать вчетвером?

– Есть девица. Надо будет ее с пристрастием отслушать. Остальное – дрова. Паша, скажи: за каким хреном вся эта публика лезет в эфир? Чего им всем надо? Я – по необходимости. А этих – хлебом не корми… Зарплата им не нужна, дай в эфир залезть. Зачем?

– Драйв.

– Чего?

Паша грустно смотрел на дно пустой кружки.

– Не знаю. Драйв. Адреналин и прочее… Ты же сам выходишь в эфир, что я тебе объясняю?

– Нет у меня при этом ни адреналина, ни драйва.

– Да. Твой адреналин только на девочек поднимается.

Баттура хотел еще что-нибудь ответить, но в кармане его рубашки затрясся телефон.

– Да, – ответил он Ольге.

– А ты, – говорила она вкрадчиво. – Куда это уже смылся? Надолго?

– Да, пока здесь, внизу.