Горящие огни
Шрифт:
Волчок коснулся единственной ножкой блестящей клеенки и бешено закружился.
Мы смотрим на него как завороженные. Куда девался маленький наконечник? Где четыре буквы? Все грани сгладились в настольном вихре. "Гимель" и "нун" промелькнули на какой-то миг и исчезли.
Но вот волчок выдыхается, вихрь стихает, маленькая ножка вращается все медленнее, вырисовываются жестяные грани, проступают резные буквы. "Гимель", "шин", "хе" и "нун", словно возвращаясь издалека, кивают нам головками.
– Спорим на что хочешь? Выпадет "гимель"!
– Раз ты говоришь, так и будет!
Все уставились на "гимель", хотят удержать эту букву глазами, выхватить на ходу. Ну-ну еще чуть-чуть кажется, она и выпадет. "Гимель" знак удачи. Но бегущий следом "шин", дурной знак, коварно ставит подножку, "гимель" валится на бок, и волчок замирает посреди стола с буквой "шин" на верхней грани.
– Хочешь еще раз поспорить?
– Да нет, все честно ладно, сегодня праздник. Давайте теперь в карты.
Все с новым пылом набрасываются на карты, и пестрые картинки выпархивают из колоды.
Дама, стройная, с гладким алебастровым лицом, сохраняет строгость. Король расплылся по всей карте, будто желая дородностью придать себе веса.
Молодых валетов легко отличить по лихо подкрученным усикам.
А на этой карте теснятся два короля, точнее, две половинки. Каждый норовит спихнуть другого к краю.
У каждой карты своя цена, считать очки - целая наука.
– Сыграем в двадцать одно?
Братья разгорячились. Один тасует карты: перемешивает раз, еще раз, пускает карты по одной, будто проветривает. Дует и плюет на пальцы, перебрасывает колоду с руки на руку. И наконец кричит:
– Сними!
Я снимаю слой карт и перекладываю под низ колоды.
– Теперь прихлопни!
– Хватит тебе командовать! Уже перемешано! Новые, что ли, хочешь вымесить? Это небось не блины!
– Одна, две... вот... это тебе... это тебе... Одна, две, три...
Брат мечет карты на поле боя.
Мы, затаив дыхание, следим за его пухлыми пальцами. Сидим как на иголках и не решаемся взглянуть, что нам выпало.
Каждый уверен, что лучшая карта у соседа, а свои, безжалостно сминая, прячет в ладони. Как будто победа зависит от того, чтобы никто не подглядел твои карты.
Труднее всего не трогать карты на столе, не переворачивать их и запоминать, какие уже отыграны.
Они ложатся рядком или откладываются в сторону, вверх рубашкой, а мы смотрим и ждем чуда. Вот бы выиграть!
Углядишь у соседа короля - и сердце падает. Ну, все... Выиграет он.
– Не очень-то задавайся. Иногда мелкая карта стоит больше короля.
– Где это ты у меня видел королей?
– А ты думаешь, раз молчишь, так и карты онемели?
– Подумаешь, короли! На что они мне нужны! У меня есть карточка получше самой дамы!
– Врешь! А ну покажи!
Мы наваливаемся на хвастунишку Абрашку.
– Иди верь этому пустомеле! Ты что брыкаешься? Вон из-за тебя я уронил карту.
– Ну конечно, из-за меня!
– Абрашка передразнивает брата.
– Дурак! Они у тебя, дурака, сами на пол валятся, от страха.
– Нахал! Отдай мою карту или выходи из игры!
– Как же! Жди!
Абрашка скачет на одной ножке и ржет-заливается:
– А я вас обдурил! Вот она, дама-то! Что, съели?
Он первым увидел у соседа карту, ту самую, нужную.
– Отдай! Это моя! С ворами не играют! Так нельзя! Не считается!
– Откуда ты знаешь, как можно, а как нельзя? Тоже мне, мудрец нашелся!
– А ты жулик! Вечно все перевираешь!
Братья вцепляются друг в друга. На полу около стола настоящая свалка. Разлетаются карты, опрокидываются стулья. Тычки, тумаки, затрещины так и сыплются. Война не на шутку, кулаки вместо пулеметов.
– Все равно дама была не твоя!
– Как это?
Абрашка не унимается:
– Со стола или с пола - не важно, я взял карту, значит, она моя, а тебе шиш!
– Ах так? Вот тебе, собака. Теперь не отвертишься.
– Дети, тихо! Сколько вы будете там вопить! Спать не даете! Уже полночь!
Братья замирают и переглядываются - отцовский голос из спальни действует на них как холодный душ.
Я молча подбираю карты. И мне все кажется, что они тоже дерутся.
Выигранные копейки мешают заснуть.
Я сунула их под подушку, но они пролезают сквозь перья, шепчут, щекочут мне уши.
Притронуться к ним я боюсь, будто они краденые.
Еле дождавшись утра, отдаю их первому нищему, который постучался в дом.
ХАНУКАЛЬНЫЕ ДЕНЬГИ
Мама как-то сказала мне, что я родилась на Хануку, в день пятой свечи.
Но кто у нас в доме знает об этом?
Никому из братьев дела нет до дней рожденья.
– Родились, и ладно. Эка невидаль! Чего тебе надо? Еще раз родиться хочешь?
– Это еще что?
– обрушился на меня отец.
– Что вдруг за новый праздник объявился? До такого только нечестивая голова могла додуматься.
Что ж, оставалось радоваться Хануке и довольствоваться двумя десятикопеечными монетками, ханукальными деньгами, которые мы, дети, получали от папы и от дедушки.
На эти деньги можно было нанять сани и покататься. А нас было хлебом не корми - дай покататься на настоящей лошади. Вот почему эти две серебряные монетки звенели и пели, как бубенцы в санной упряжке, что везет нас по городу.