Горячее сердце. Повести
Шрифт:
«Каменщик, каменщик, в фартуке белом...» — когда он читал это стихотворение, у Веры мурашки пробегали по коже.
Однажды ей удалось увидеть самого Шаляпина. Она стояла у подъезда Мариинского театра вместе с длинношеим говорливым студентом Гришей Суровцевым в очереди за билетами.
Шел ленивый осенний дождь. Влажно блестел серый финский гранит. Было в этот вечер тоскливо и холодно. Согревала только надежда достать билеты на концерт.
Неожиданно около очереди остановился рычащий лакированный автомобиль. Из него вышел высокий мужчина в широком пальто.
— На Шаляпина билеты ждете?
Гриша стиснул Верину руку и, немея от восторга, прошептал:
— Это же сам Федор Иванович!
Вера тоже узнала его — высокого, властного кумира театралов. Не слушая восторженного лепета, Шаляпин стремительно прошел к двери и ударил в нее кулаком.
— Откройте же, черт возьми!
Швейцар, торопливо распахнул дверь.
— Впустите их, пусть погреются! — крикнул Шаляпин. Широко взмахнув рукой, пригласил: — Заходите все!
Он тут же уехал. Студенты и курсистки растроганно говорили о шаляпинской душе и широте русского характера.
— Так мог поступить только истинно вятский мужик, — горячо доказывал Гриша.
— Да он вовсе не ваш, а казанский! — выкрикнул из темноты чей-то насмешливый голос. Вера с Гришей принялись доказывать, что Шаляпин только вятский. Они-то уж это точно знают!
И вдруг все эти увлечения показались мелкими, детскими. Все оттеснил куда-то в сторону исписанный от руки печатными буквами листок бумаги. Кто-то положил его в ячейку для писем на букву «З». Он не был никому адресован, и Вера развернула его.
Прочитав, поняла, что люди, о встрече с которыми она мечтала, где-то рядом.
Это было стихотворение, с первого раза запомнившееся ей:
Наши дни — дни черного позора, Дни проклятий, крови и тоски... Уж не встретить нам доверчивого взора, Ни пожатья дружеской руки. Там, где жертвой гнусного насилья Пал доверчивый, расстрелянный народ, Там, где кровь рабочих и детишек К мести, гневу и печали вопиет, На коленях пред кумиром крови, Перед идолом порока, зла и тьмы, Цвет ума — Россия молодая Пресмыкалась с трепетом в пыли.Вера вспомнила: недавно в Петрограде была устроена студенческая манифестация. Злые, жгучие слова, наверное, вылились на бумагу на другой же день после шествия студентов к Зимнему. Но кто написал стихотворение, кто положил его в ящик? Вера прислушивалась: не говорят ли о нем однокурсницы? Нет. Их волновали латынь, голеностопный сустав и шляпки из шелковой соломки.
Все открылось перед ней неожиданно. В анатомичку вошла высокая, удивительно красивая девушка и, плотно прикрыв дверь, сочным, показавшимся Вере каким-то вкусным голосом сказала:
— Курсистки, вы все народ небогатый. Сегодня мы будем говорить о наших нуждах, о кассе взаимопомощи. Приходите!
На собрание зачем-то пожаловали студенты. Они и говорили. Но не о кассе. Один из них, бородатый, с курчавой дикой копной волос, выкрикнул без всякого предисловия:
— В борьбе обретешь ты право свое! Вот наш девиз!
Высокая девушка поморщилась:
— Эсер.
— Социалист-революционер! — с почтением уточнила порывистая желтолицая курсистка в пенсне на серебряной цепочке.
Говорил оратор горячо, быстро размахивая рукой. Ему долго хлопали.
Потом к кафедре стремительно прошел худощавый высокий студент, и Вера вдруг услышала слова из стихотворения: «Наши дни, дни черного позора». Этот с энергичным худым лицом человек говорил страшное: он звал бороться против войны. Ему аплодировало человек пять.
Курсистка в пенсне толкнула Верину соседку острым локтем в спину.
— Тише, милая курсиха. Ладони отобьешь. Это же большевик.
Та рассердилась.
— Ну и пусть. Ведь он правильно говорит!
После этого собрания Веру нестерпимо потянуло к людям, которых она видела там. Издали следила за той, высокой, но стеснялась подойти. Курсистка была, как все, в черном платье с кружевным воротничком, но оно сидело на ней красивее, чем на других. Тяжелые, уложенные на затылке волосы словно закидывали голову. Вот, наверное, такой же была Софья Перовская — решительной, всегда занятой какими-то таинственными делами. В перерыв Вера старалась быть около этой девушки. Наконец та обратила на нее внимание. Под пытливым взглядом ее серых глаз Вера вдруг заволновалась и стала водить пальцем по подоконнику. Сейчас девушка скажет что-то решающее для нее.
— Меня зовут Ариадна Петенко, — певуче сказала та. — А вас кажется, Верой? Вы были тогда?
— Была, — эхом ответила Вера.
— Чье выступление понравилось вам? — спросила Ариадна, а Вера подумала, что сейчас, именно сейчас от нее самой, от ее ответа зависит все.
— Тот худощавый, большевик, по-моему, говорил хорошо; и бородатый тоже интересно, — сказала она.
— Ну, бородатый нес чепуху, а худощавый действительно хорошо говорил, — убежденно проговорила девушка.
Вера поперхнулась. «Не так и не то я сказала. Все пропало...» Но какой-то упрямый бес вселился в нее, и она повторила:
— По-моему, бородатый тоже говорил хорошо.
— Ладно, это мы еще обдумаем, — усмехнулась Петенко. — Вы приходите в столовую. У меня будет дело к вам.
И Вера вдруг почувствовала, что ничего не пропало, что Ариадна все поняла.
Весь день на лекциях она думала о том, что сейчас за ее спиной стоят те известные и безвестные люди, которых гноили в казематах, ставили без суда к стенке и вздергивали на дубовых перекладинах. Она словно занесла ногу на первую ступеньку крутой лестницы... И это наполнило ее тревожным ожиданием и чувством страшной ответственности.