Чтение онлайн

Охранка? О! Павел Георгиевич Киреев!

Ты знаешь его?

Лично — нет. Но знаю, что такой в Шивёрске существует и меня он не знает.

Говорят, у него хороший нюх.

Как у всякой собаки-ищейки. Впрочем, не тревожься, Алеша, документы у меня в полном порядке. — Лебедев полез в глубочайший карман своих шаровар и вынул узелком завязанный платочек. — Вот, чем не паспорт?

Не понимаю в этих делах, — разглядывая паспорт, сказал Алексей Антонович. — Как будто все правильно. Но на то ведь и охранка.

Э, на то и щука в море чтобы карась не дремал! — посмеиваясь и завязывая снова паспорт в платочек, сказал Лебедев. — А я вот прямо в пасть к твоему Кирееву полезу.

Зачем?

Не в гости же я сюда приехал! Видишь ли, Алеша… Лебедев вскочил с дивана и, расхаживая по комнате,

стал рассказывать, что его цель — создать рабочие марксистские кружки на строительстве железной дороги. Ведь здесь, в Сибири, совсем-совсем почти пет еще ничего. Глухо. Заговорил о том, что в Петербурге да и вообще по всей России таких кружков уже много, что это очень важно для собирания революционных сил и что образование в свое время в Петербурге «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» очень помогло установить и укрепить связи между отдельными кружками. Удалось организоваино провести большие забастовки и добиться победы рабочих. Было бы очень хорошо, если бы и здесь, в Иркутске или в Томске, создать такой же союз, который потом связал бы все марксистские кружки Сибири…

Ты думаешь, что это возможно и у нас? — остановил его Алексей Антонович.

Да. А почему же нет? Разве рабочим здесь легче живется, чем в России? И разве отстаивать свои права должны не все рабочие? Нет, Алеша! Только развертыванием революционной агитации среди всех рабочих, а потом волной протестов, забастовок, наконец, восстаний с оружием в руках — и повсеместно! — можно добиться народу свободы…

Алексей Антонович напряженно смотрел на Лебедева.

Зачем все это, Миша? — вдруг сказал он. Лебедев оборвал речь свою на полуслове.

Что зачем? Революция зачем?

Нет, не сама революция, а та жестокая борьба, которая, очевидно, неизбежна.

Закон развития общества, разделенного на классы. Тебе непременно надо читать нелегальную литературу. И как можно больше.

Прольется кровь, погибнут тысячи жизней, и главным образом тех же тружеников, рабочих. Неужели избегнуть этого никак невозможно? Неужели нельзя обратиться к разуму человеческому и восстановить справедливость среди людей, не прибегая к насилию? Да, общество разделено на классы, это я знаю, — но ведь это прежде всего люди! И, выходит, они не могут договориться, должны вступать в борьбу между собой…

Да! Но в классовую борьбу, — я подчеркиваю это, — примирение в которой невозможно. К чьему разуму ты хочешь воззвать? Чтобы капиталисты добровольно отказались от власти, от богатства? Путем каких-то переговоров? Нет, Алеша, только в решительной и беспощадной борьбе рабочий класс сможет добиться политических прав, власти и стать хозяином своей судьбы. В борьбе до конца, до полного уничтожения враждебного ему класса капиталистов. — Лебедев сделал резкий жест рукой, как бы на этом кончая совсем разговор. Но потом, смягчая голос, все же прибавил: — И эта борьба, я думаю, ты и сам понимаешь, будет обязательно и жестокой и кровавой…

Алексей Антонович промолчал. Он и сам не знал, почему у него завязался спор с Лебедевым. Он вовсе не хотел спорить. Он с ним согласен целиком, и если ему чего хотелось сейчас — так это просто высказать сожаление о странно устроенном мире, где все основано на борьбе и насилии, сказать, как страшна даже сама мысль о кровавых столкновениях. Казалось бы, почему не жить людям в согласии? А вот не выходит же так!.. Конечно, все это только мечты о желанном, действительность не такова, и он это отлично сам понимает… Но как заставить себя смотреть на жизнь суше, строже?

Миша, — сказал он вслух, — я не спорю с тобой. Ты прав. Ты безусловно прав. Ты, наконец, абсолютно прав. На этой земле все так, как ты говоришь. Но ведь хочется иногда оторваться от нее, унестись мечтой ввысь…

Один вопрос.

Ну?

Там, в этой выси, есть такие вещи, скажем, как бесправие и произвол?

Вот ты опять уже смеешься, — недовольно сказал Алексей Антонович.

Нет, ты отвечай.

Когда я говорю об идеально устроенной жизни, — пожал плечами Алексей Антонович, — само собой, я разумею, что ничего подобного этому нет.

Ну вот, а мы живем среди этого и подобного этому. И мечтай не мечтай — идеальная жизнь на земле сама не сложится. Она хороша, идеальная жизнь, но ее надо сделать.

Знаю…

Так какого ты черта тогда добрых полчаса терзал мои уши?

Миша, ты не сердись. Я миогое сейчас начинаю узнавать совсем в новом свете. Но не так-то легко отвязаться и от старых своих представлений. И если я тебе кажусь мечтателем…

Ладно, мечтатель! В одном я убежден: ты дело революции не предашь. Верю тебе, как старому другу своему. Знаю тебя и помню прежнего, ищущего высокую цель жизни. А что благороднее борьбы за свободу народа, Алеша?

Я буду помогать тебе во всем, — глядя Лебедеву прямо в глаза, сказал Алексей Антонович. — Но стрелять и убивать я не смогу. Нет… нет, это сверх моих сил.

Да? Ну что ж, стрелять пока и не надо. На первый случай я оставлю у тебя вот этот сверток. В нем запрещенная литература. Прошу поберечь. Найдешь надежное место?

Найду. Будь спокоен.

И советую: книжки эти читай. Брать их буду по мере надобности. Ночевать у тебя я, конечно, не останусь. К врачу на ночлег устроился парень в ситцевой рубахе и широченных шароварах! Тут даже самому Кнрее-ву не грех будет смекнуть, что дело нечисто. Потом, хоть бей тебя по языку, ты меня все Мишей зовешь… Ну, прощай, я — в ночлежку, а утром к Маннбергу на работы подамся. А мечты и разговор о возвышенном я не исключаю. Мы с тобой п помечтаем, и о многом еще поговорим. Только позже.

Он натянул на голову помятый и потрепанный картуз. Сразу стал самым простецким парнем-чернорабочим. Нарочито смешно шмыгнул носом и поддернул шаровары.

Дак, вот, значит, исходил ето я всю Расею, ну, дык, и что ж, попер ето в Сибирь, — заговорил он, немного приквакивая и щуря правый глаз, — на большие заработки, значит. За долгими рублями.

Алексей Антонович глядел на него изумленно. Ни дать ни взять сезонник с постройки железной дороги!

Миша, да ты останься. Скоро мама вернется. Чайку вместе попьем. — Он загородил ему дорогу.