Гольцы
Шрифт:
Почти у каждого дома под окнами здесь росли деревья, пышные кустарники, названий которых Лебедев не знал. На ходу он отломил у одного из кустов ветку, размял между пальцами клейкую почку. Какой приятный, хотя слишком уж резкий запах!.. Чем это пахнет? Акация? У той, кажется, ветки с колючками. Сирень? Цветы сирени пахнут не так. Он улыбнулся. Да ведь это же запах весны! Запах новой жизни, новой молодости деревца! На лицо Лебедеву изредка падали мелкие капельки никак не решающегося пойти как следует дождя, они только чуть увлажняли кожу, и это как-то особенно бодрило, наполняло хмельным весельем.
По характеру Лебедев был всегда веселым, живым, подвижным, но это все сочеталось в нем с серьезностью, глубиной мысли. Он мог в разговоре со своим противником прикинуться простачком и даже наивным, чтобы заставить того торжествовать раннюю победу, а потом напором неотразимых доводов опрокинуть его, разбить наголову и уже не дать подняться. И очень, очень любил бродить вечером по дальним окраинам Петербурга, где нет бешеной скачки на рысаках, где не оглушают прохожих пьяные выкрики вдруг вырвавшейся из подъезда забубённой компании щеголей в лаковых туфлях, цилиндрах и накрахмаленных сорочках.
Ему нравилось стоять по вечерам под деревьями, когда на них только еще развертывается листва, вслушиваясь, как в чуткой тишине лопаются почки на тонких ветвях и заставляют их вздрагивать. Хорошо, когда где-то за деревьямн шепчется парочка и слова не слышны — зачем слышать третьему то, что для двоих только? — не слышать, но сознавать, что вокруг весна, любовь, молодое счастье… Кому же, кому это все, если не человеку? Правда, не часто выпадали Лебедеву такие вечера, но все же выпадали.
Быстро темнело. Во многих квартирах уже горели огни. Из распахнутых створок неосвещенного окна дома, с которым поравнялся Лебедев, вдруг вырвался сильный девичий голос:
Не слышно шума городского…
Лебедев, не останавливаясь, подхватил нарочитым баском:
За Невской башней тишина…
В доме засмеялись. Песня оборвалась. Донесся сдержанный говорок: «Маша, смотри-ка, голосистый какой!» Лебедев остановился, ступил шаг к окну. Тот же голос, что начинал песню, выкрикнул:
— Кудрявый! Иди с нами песни петь!
И снова смех, теперь заливистый и звонкий. Девушек одолевала весна. Лебедев улыбнулся, покачал головой и пошел дальше. А самого так и подмывало вернуться, посмотреть. Интересно, какая она, эта певунья?
Не слышно шума городского…
Это, конечно, поется теперь только для него… Но хватит! Больше нельзя.
За Невской башней тишина, И на штыке у часового…
Песня все тише, тише и оттого почему-то дразнит сильнее. А ступить вперед еще шаг — жаль, и совсем оборвется.
Он прошел квартал до конца и свернул за угол. Тут начиналась уже мостовая и пахло пылью, а не дождем. Сам не замечая, Лебедев зашагал еще быстрее, словно его заставлял это делать все более нарастающий шум оживленных улиц. И хотя ему жаль было уходить от весны окраин, от палисадников с нераспустившейся сиренью, от девичьего смеха и песни, но действительно надо было очень торопиться.
Башенные часы уже пробили одиннадцать, когда Лебедев вошел в ворота пятиэтажного каменного дома, стоявшего в узком Тихвинском переулке среди других таких же домов. Он пересек вовсе не освещенный двор, обогнул выступ каменной стены, за которой открылся маленький закоулок, почти ощупью отыскал в конце стены дверь черного хода и стал подниматься по лестнице. На третьем этаже он постучался.
Дверь ему открыл высокий скуластый юноша с большими карими глазами и длинными, упрямо падающими на лоб волосами. На плечах у него была наброшена изрядно потертая от времени студенческая тужурка.
Входи, Михаил, — сказал он, своими сильными жесткими пальцами пожимая Лебедеву руку и сразу же закрывая за ним дверь на ключ. — Ты задержался.
Если бы у нас с тобой, Арсений, этот день и час не был оговорен заранее, я вовсе не пришел бы.
Почему? — спросил Арсений, пропуская его в оклеенную серыми обоями узкую комнатку, где стояли только железная койка, заправленная темным суконным одеялом, стол, покрытый газетой, и несколько старых венских стульев. На столе были стопкой сложены книги, лежала раскрытая тетрадь, тянулся голубой дымок от недокуренной папиросы. — Почему не пришел бы?
Весна, Арсений, — коротко сказал Лебедев, сел к столу и затушил папиросу — он терпеть не мог дыма тлеющих окурков.
Весна? — удивленно спросил Арсений. — Какая весна?
Обыкновенная. Петербургская весна.
Ничего не понимаю, — потряс головой Арсений в опустился на заскрипевшую под ним койку. — Что ты имеешь в виду?
Ну как тебе объяснить… — развел руками Лебедев. — Зеленую траву, на деревьях почки, которые вот-вот лопнут и освободят молодые листки; девичьи песни, смех…
Тьфу, черт! — засмеялся Арсений. — Я думал, ты говоришь серьезно.
Вполне серьезно, — подтвердил Лебедев.
Арсений встал, молча прошелся по комнате, поглядывая на него.
Хорошо. Пусть будет весна, — как бы делая Лебедеву личное одолжение, сказал он наконец.
А ты не согласен?
Что-либо оправдывать весной? Не согласен!
Это еще ничего, — засмеялся Лебедев. — Я подумал, что ты вообще отрицаешь веспу. — Он взял со стола книгу, стал ее перелистывать. — Ба! Что это? Геометрия. Студент последнего курса Политехнического института в гимназию готовится поступать?
Придет Анна, я обещал ей помочь разобраться в одной теореме, — отбирая у Лебедева учебник и отбрасывая свободной рукой со лба длинные волосы, сказал Арсений. — Раиса с Натальей, которые с нею занимаются, сами стали в тупик.
Это что же, в полночь ты приглашаешь к себе Анну Макаровну заниматься геометрией?
Ты сам хорошо знаешь, что утром я на лекциях, Анна же работает сейчас во второй смене, — возразил Арсений. — А потом — на меня и девушки и весна не действуют, и потому полночь не имеет никакого значения. Но если ты считаешь, что так неудобно, я не буду с ней больше заниматься.