Чтение онлайн

Ишь ты! Ну давай тащи его в избу. Есть у меня наготове настой — троелистка с вином. Как рукой снимет.

Знаю, — кивнул головой Бурмакин, — не раз спасался.

А это кто с вами? Новенький? — указал Антон на Митрича, копошившегося в лодке.

Да, купчишку посадил Иван Максимович с нами, тоже торговать едет, — презрительно усмехнулся Бурмакин. — Чудак старик! Трус. Как в порог спускаться — на берег до ветру просится. В Тюменце посадил я его в лопастные, так он чуть не утопил, дьявол, испугался, побелел весь и весла из рук выпустил. Хорошо, успел я вал перерезать, в подпорожье выскочить — не то поплавали бы с рыбами вместе.

Мирона унесли в избу к Антону, напоили вином с трое-листкой и накрыли новой собачьей дохой. Он щелкал зубами, посиневшими губами ловил воздух, в ознобе подскакивая на кровати.

Бабушку бы, шаманку, — сказал Митрич, наблюдая, как колотится на постели Мирон, — пошептать на воду, спрыснуть. Гляди, и полегчало бы.

Мирон заболел внезапно. Мужика свернула хворь как-то враз. Отплывая утром из Выдрипой, он все жаловался на боль в голове.

Темнит в глазах и кости ломит.

А к полудню распалился жаром, из лодки ноги в воду спустил, охладиться хотел, да не помогло — стало хуже, бросило в озноб.

Вот что, Антон, — с трудом выговаривая слова, подозвал хозяина Мирон, — скоро мне не встать. Чувствую. Скажи ребятам, пущай они товар на берег вытащат. Не ровен час вода накатит, оборвет чалки, лодки унесет.

Ладно, скажу, — согласился Антон. — Можно в амбар снести товары. Места хватит. Мышей нет. Оздоровишь — поплывем.

Митрич вышел на берег. Он не любил глядеть на хворых. Сидя на обмытом водой, обкатанном льдами камне, он рассуждал сам с собой:

«Господи, господи, велика земля и небеса твои! Всюду жизня, всюду люди. И река течет, конца ей нет. Или вот, скажем, птица — гусь либо утка дикая — каждый год прилетает птенцов выводить, закон свой исполняет. А как пути находит она? Вижу вот, червячок ползет по щепочке — куда он ползет? Никакой ученый не скажет. Или так: человек захотел пожадничать — враз на него хворь навалится. Хотя бы на Мирона. Не заболел я, слава тебе господи, не заболел Ваньча, не заболел Павел — заболел Мирон. Все похвалялся: опричь хозяйского товару, своего на двадцать целковых взял, подработаю, дескать, тайком от хозяина. Вот тебе и подработал! Господь-от везде найдет. Неужто помрет он? Кому тогда управлять товарами Ивана Максимовича? Видно, мне придется. Нет ближе меня человека».

Что, Степан, на воду смотришь? — хлодшул его по плечу Бурмакин. Митрич не слыхал, как он к нему подошел.

Светит месяц! Вот дурной! Аж сердце заколотилось, испугал.

Видать, понравилось плавать тебе, — не обращая внимания, продолжал с легкой насмешкой Бурмакин, — от реки уходить не хочешь.

Задумался малость.

Вид-то у тебя такой…

Какой, Павлуша?

Словно ты один, без Мирона, к тунгусам уплыть собираешься, — засмеялся Бурмакин.

Что ты, что ты! — степенно ответил Митрич. — Человека в беде покинуть? А не ровен час богу душу отдаст, кто перед Иваном Максимовичем за товары ответит?

Ты, что ли? — выдерживая прежний тон разговора, глянул на него Бурмакин.

Более некому, — смиренно выговорил Митрич.

Навряд. Мирон наказал глядеть за товаром Ан-

тону.

Врешь? — подскочил Митрич.

Эк тебя заело! Да тебе не все равно?

Все равно-то все равно, это верно. Правду говоришь, — обиженно дрогнули губы у Митрича.

Он не отдавал себе ясного отчета, чем и как мог бы попользоваться, если бы умер Мирон, но недоверие приказчика его ошеломило.

«Видно, это Иван Максимович так ему приказывал. Опасается. Не верит. Ну что ж, его депо, — уже с раздражением думал Митрич, разбрасывая гальку носком сапога. — Когда он так, и я тоже…» Он сам еще не знал, что значит «и я тоже», но все мысли, пока бесформенные, сразу устремились к этому одному.

По крутой тропинке спускались сплавщики выгружать товары. Лодок было четыре; три из них принадлежали Ивану Максимовичу, четвертая — Митричу. Каждую лодку вели два человека. На правеже у Митрича сидел Ваня Мезенцев, совсем еще молодой, робкий парень. Он женился перед самым отъездом, плыл к тунгусам в первый раз и все скучал о доме.

Эй, хозяин, — кричал Ваня, остановившись у лодки, — будем, что ли, выгружаться?

Как люди, так и мы, — в сердцах ответил Митрич, — одни на берегу зимовать не будем.

Ну, я пошел, — сказал Бурмакин, — рассчитаюсь сейчас с Мироном да пораньше спать лягу. На свету чтобы домой уйти.

Спи, Павлуша, ступай, — пробормотал Митрич, все еще томясь от обиды на Ивана Максимовича.

Духота какая, — зевнул Бурмакин, — однако, не в избе, а на предамбарье переночую. Приходи, дед Степан.

Ладно, — отмахнулся Митрич, занятый своими мыслями.

Бурмакин пошел, удаляясь по отлогой россыпи. Галька похрустывала у него под ногами.

Мужики с хохотом и прибаутками вытаскивали из ло: док Мирона ящики и мешки с товарами. Ваня копошился в лодке Митрича, возле него столбом толклись комары. Над хребтом, будто кто продавил небо ногтем, прорезался тоненький месяц.

Погодь, Ваньча, — вдруг сказал Митрич, глядя в черные струи реки, — погодь малость, не сымай брезенты. Может… может, прямо в лодке с тобой поночуем сегодня…

А мне и лучше, — обрадовался Ваня, — не таскаться на берег с мешками.

Митрич встал с камня, прошелся по бережку, постоял у какой-то коряжины, выброшенной половодьем на отмель, и снова вернулся к лодке. Ваня уже примостился в ней на ночлег. Митрич повернулся спиной к реке. Ему была видна отсюда вся деревенька, тихая, темная. Только в окне Антонова дома теплился желтый огонек.

«Поди, Мирон «Пашкой рассчитывается, — подумал Митрич, и почти осязательно ему представилось, как переходят из рук в руки деньги. — Твердил все Пашка: денег ему заработать надо, в город перебираться из Неванки хочет. Ох, ох, каждому заработать хочется! И Мирону вот как хотелось. Все торопился: «Первыми к тунгусам приплывем — хорошие барыши схватим». Вот те и схватили! Конечно, кто первый, тот всегда…»

И вдруг ноги почему-то понесли его на гору, к Антонову дому. Проходя через двор, Митрич заметил на широком предамбарье Бурмакина. Тот, подостлав под себя потник и накрывшись какой-то дерюжкой, уже спал крепким сном.

«Спит, — с завистью подумал Митрич, открывая дверь в избу. — Он свое получил. Ему ни о чем нет заботы».

Керосиновая лампочка, прицепленная к гвоздю, вбитому в стену, слабо освещала избу. Мирон лежал на кровати. Лицо у него осунулось, заострилось, под глазами обрисовывались черные круги. Глубоко ввалились небритые щеки. Дыхание со свистом вырывалось сквозь плотно стиснутые зубы. Митрич покосился на него.