Голаны
Шрифт:
– Класс!
– сказал Мотька.
– Мои умельцы сделали!
– сказал генерал и добавил вдруг: - Пошел бы ты на склад поменять робу. Неудобно все-таки - Рахель! А на тебе рубаха не гнется.
Мотька вылетел из танкодрома в Рафияхе. Пятнадцать часов семь минут.
Хан Юнес... В гробу бы я видел Хан Юнес!
Газа... Горела б ты синим огнем, мандавошка арабская.
Ашкелонский перехлест проутюжил, аж пасть у полицейского отвисла.
От Кфар Сильвер ушел вправо через Джулис и вот она - Кастина. Вот и шлагбаум поднят. Ахалан, ласточка. Дом родной!
Чин-чинарем запарковался в ряду. Путевку сдал. Диспетчеру сказал: "Время отметь и запомни. Семнадцать ноль ноль".
По рюмке коньяка с полковником Милу выпили. Читал письмо, аж прослезился.
– Ай да Шуки, - говорил, - класс мужик!
– А что про меня там пишет?
– Ты-то при чем?
– удивился Милу.
– Езжай домой. Отоспись. Надеюсь, поумнел за неделю? Экипаж развалил, сопляк. А я хотел тебя в Первые перевести.
Едет Мотька в такси на Холон. Удивляется генералу. Ай да Шуки! думает.
– Ай да Шуки!!!
– Ну, ты, - понукает Мотька таксера.
– Совсем уснул. Падла!
"Ты у меня, одна заветная... " - поет душа Мотьки Бреслера. Будто и не было маневров в Бир-эль-Тмаде, не было танка, стоящего раком, и выпадания матки в кабинете генерала. Хотели, тварюги, получить с меня фунт за сто? Считать запаритесь. Не поверите диспетчеру - полковник подтвердит.
Бесшумно, как рысь, прыгает Мотька по ступеням пролета на второй этаж к своей квартире. Испугаю птичку до икоты... Зацелую, затискаю... Кузюньку мою... Пирожок... Бамба-Осем... Обгрызу, обглодаю до косточек...
Дверь входную, как вор, по-тихому. Крадется по коридору в салон. Где же ты...
Что за бред?
– столбенеет Мотька.
– В это время гонят порнуху?
Облошадели на телевидении! Время-то... У соседей дети не спят!
Видит Мотька, еб твою мать! Телевизор вообще не включен.
Это в спальне, взахлеб... жена... Кути, милый!... Ах, вот... еще! Вот... уже! Ах, вот... Ю-у-у-у!
* * *
... Есть в Кирьт-Малахи забегаловка "Али Баба". Марокканец Проспер Каркукли хозяин там. Очень кошерный и гостеприимный еврей этот Проспер. Говорили: сидит на игле. Ну и что? Пидор лучше?
Гудела рота "гимель", выставляя Мотьке пари. Веселый мальчишник.
Притулился Марьян Павловский к плечу напарника. Не разлей вода.
Глушил водку, как не в себя, и зверел, шляхта.
Помню, Моти вообще не пил. Улыбался странно и прятал глаза. А я с тех пор никогда не слыхал, чтоб жен называли птичками. А уж Бамба-Осем тем более.
ПАРОЛЬ "ВЕТКА ПАЛЬМЫ"
Глава первая
Оружейных дел мастер Саид Хамами с женой Аюни и узлом носильных вещей прибыл в Сион на крыльях орла из Йемена.
В изначалье Пятого царства. Во времена Давидки-бомбардира.
Того самого Дуделе, что приказал обстрелять и затопить пароход "Альталена" с репатриантами-бейтаровцами на борту в виду берегов Святой Земли.
И потопил!
Накаркало воронье напасть державе той, низкорослого, патлатого фараончика, и не смыть его имя с надгробья истории...
Да.
Но не о нем речь.
Чудо с орлом и йеменцами сотворило Еврейское Агентство.
Появились на улицах Адена, на базарных площадях и в молитвенных домах опасные люди издалека, говорящие шепотом. В сумерках приходили они и исчезали в ночи, но от сказанного "безликими" умолкали раввины, да старухи пророчили беду.
Переполнились сердца ивриим страхом, а души томлением.
Закрывал теперь лавку Саид Хамами задолго до вечернего намаза правоверных, терял покупателей в весенний месяц Ияр - месяц охоты на перепелов и бойкой торговли. Уходил, прятался в комнате, прилепленной к лавке, где земляной пол был сплошь покрыт лоскутным одеялом в две ладони ребром толщиной.
Ждала его там девочка Аюни - жена его из почтенной семьи, что выпекали лепешки на продажу, а в праздник Песах - мацу.
В красном, золотом шитом наряде ждала его Аюни.
Маленькие ножки, такие теплые и трепетные в любви, как пара птенцов-перепелят, укрыты от чужого взгляда традиционным лиджа от пяток до бедер, и только он, Саид Хамами, знает таинства жены.
Грешил он, подглядывая, как его Аюни плавит воск на мангале. Как полоски льна пропитывает вязкой липучкой, накладывая на ноги и укромные места на лобке и под мышками. Как, закусив нижнюю губу, с визгом и стоном срывает с нежного тела своего тонкий пух волос - и все это ради него Саида, господина своего и кормильца.
Подводила брови зеленой сурьмой. Натирала десны кожурой ореха, и тогда белые зубы ее были красивее сахара.
Мятой и камуном пахла Аюни. Мятой и камуном...
В ту зиму, в месяц Шват, познал жену свою Саид. В конце зимы появились "безликие", и ушла мужская сила из Саида.
Совсем ушла.
Помнит он, разговорился со знакомым охотником-мусульманином о беде своей. Как продал лучший свой "мультук" с прикладом из ливанского кедра за бесценок. И сказал охотник: "Криза"! А что это - объяснить отказался. Ходил человек в Мекку, в хадж, Аллаху падал в ноги в молитве, а объяснить убоялся.
"Криза", - и весь сказ.
Бежал сон и покой от Саида. Корила себя и горевала Аюни, ставшая неугодной в глазах мужа. Плавилась, сгорала свеча до восхода солнца, уходила ночь вместе со сжигающими слюну рассказами Аюни, как видела она однажды ослов - самца и самку, как на бегу и с разбегу вошел хамор с ревом и воплем в атон и как правоверных, ужаленных ревом, понесло из мечети вдогонку за ослами. Как били палками человеки животных, но упрямые ишаки продолжали реветь и любить друг друга.