Тогда ее увидел… разодетой,а на столе хрусталь, вино, цветы,и тут же — наглого в углу тахтытого синьора с длинной сигаретой.Мне в душу кровь ударила: «Эй ты!» —я сшиб его и волю дал кастету,всего измял, расплющил, как галету,и шлепнул вниз с балкона. В грязь, в кусты.Затем уж к ней. «Молись!» — Хрипит от страхупроклятая. И вдруг мою навахукак выдернет, да мне же в щеку: на!Боль чертова, но ненависть сильна.Я бросился опять. Кровь… тишина…Рука не дрогнула. Нож — в сердце с маху.
XV. «Так свой рассказ, — мы были в кабачке…»
Так свой рассказ, — мы были в кабачкеобугленного дымом Порт-Саида, —окончил шкипер, сумрачного видагигант с багровым шрамом на щеке.О, как близка была его обидамне, грешному! В его седой тоскепечаль о том, что скрылось вдалекевмиг ожила… О, память-Немезида!Я вспоминал: и реял сонм теней,ко мне взывали призрачные хоры…И слышал я, в прибое волн, укорывсех, всех… погибших, может быть страшней,чем ты, моряк, мне рассказал о ней,о Нагарэли из Сан-Сальвадора…
Ржевница. 1921
ЛУННЫЙ ВОДОЕМ. Сонеты
Лампада гаснет, дым бежит,
Кругом все смерклось, все дрожит…
«Руслан и Людмила».
I. «Огонь потух, и пусть — оставь заботу!..»
Огонь потух, и пусть — оставь заботу!Пусть лунная лазурь из-за гардинугасит лак докучливый картини мебели седую позолоту.Так, день за днем — о, сколько раз, без счету! —здесь у камина я сидел один, идогорая наводил каминна одиночество мое дремоту.Потух… Часы двенадцать бьют в углу.Сквозь сон смотрю на мертвую золу,неумолимому внимаю басу.Бой, равнодушный бой к добру и злу,что говоришь полуночному часу?Умолк… Дверь отворилась на террасу.
II. «Я вышел в ночь. Полуувядший сад…»
Я вышел в ночь. Полуувядший садблагоухал в осеребренных дымах,фонтанами аллей неисчислимыхпросвечивало кружево аркад.И проходя вдоль миртовых оград,я запах узнавал цветов любимых…Вот и бассейн: на водах недвижимыхуснули, лебеди у балюстрад.Как в зеркале, садовая руинаи кипарисы отразились в нем,шиповником заросшая куртинаи статуи богинь. И вея сном,из пасти у чугунного дельфинаструя бежала в лунный водоем.
III. «Я наклонил лицо над водоемом…»
Я наклонил лицо над водоемом,в мои глаза взглянула глубинапрозрачных вод: огромная лунаплыла внизу на небе незнакомом.О, как влекла подводная странав печаль свою нездешнюю, к истомам,которых нет на свете, к лунным дремам,к преображению земного сна…На рубежах державы чародейнойя призрак вызывал отшедших днейи слушал тишину благоговейно,и сумраки аллей сливались с ней,струи журчание и мгла тенейи блеск луны на мраморе бассейна.
IV. «И все смешалось: ночь, вода и тени…»
И все смешалось: ночь, вода и тени,развалина и статуи богинь…Один среди мерцающих пустынья плыл в ладье по воле наваждений.Ни свет, ни тьма — туманы отражений,скользящих волн опаловая синь,чуть слышный плеск, волшебная теплыньда спутник мой, дельфин, за мною в пене…Кто я? Куда плыву? Ах, все вокругв просторах сказочных мне было внове.Куда?.. И голоса запели вдруг —необычаен был призывный звук:«Плыви, плыви к царевне Меодове!..»Но песнь оборвалась на полуслове.
V. «И только дивные замолкли зовы…»
И только дивные замолкли зовы,смотрю — у пристани всплеснул дельфин,и уж несут ковровый паланкиннавстречу мне послы от Меодовы.Их семеро, горбаты как один, —страшилища, но мне служить готовы:ведут меня, почтительно-суровы,сажают не спеша под балдахин.Покорствуя незваным скороходам,над головами их, как падишах,вознесся я на шелковых коврахи чуть дыша, невидимый уродам,покачиваясь в шаг под зыбким сводом,разглядывал их тени в камышах.
VI. «Тропа давно кружила в гору. Слева…»
Тропа давно кружила в гору. Слевауступами утесы плыли ввысь,и корни цепкие по ним вилисьзмеиного, распластанного древа.А справа — там, где, выдохнут из зевадремучей пропасти, туман повис,там черный цвел между камней ирис,цветок забот, уныния и гнева.Все круче и тесней нагорный путьстремниной каменной, к безвестной цели.Узка тропа, и некуда свернуть —страна пустынная: бесплодье, жуть,сухие мхи, обветренные елида серный дух из придорожной щели.
VII. «Под облака — семь ярусов зубчатых…»
Под облака — семь ярусов зубчатых,узорами невиданной резьбыразубраны гранитные столбы,на скалах — тени от шатров рогатых.Как идолы у входа в черных латах,опершись на щиты, стоят рабы,а на щитах зловещие гербы:семь жаб, в кольчатом обруче, крылатых.Она в плену, в плену у колдуна! —дивился я, замешкав на пороге.Но тут ворота настежь: кто-то строгиймахнул клюкой из узкого окна,и под-руки четыре горбунаввели меня в заклятые чертоги.
VIII. «Насупленный, нос клювом, одноглаз…»
Насупленный, нос клювом, одноглаз,горбат, космат, на паука похожийвскочил колдун, урод, землистокожийи зашипел, в дверях приметя нас.И вскинулся весь двор его тотчас:шуты, шутихи, евнухи, вельможи,толпою обступив, шипели тоже,приплясывали, злобно подбочась.Где ж, где опта, царевна Меодова?..Но не успел я выговорить слова —колдун-горбач ощерился опятьи знак дает: завыла злая рать,на клочья растерзать меня готова.Я вырвался, к воротам — и бежать..