Да, началось. На долгую беду.Не ем, не сплю. Болтаюсь день без толку,а ночь — скорей на бак: залезу в щелкуи притаюсь, да за борт. Как в бреду.Плыву, ныряя чайкой, на грядуотлогих дамб, к рыбачьему посёлку,и там на отмели мою креолкумежду сетей и старых тряпок жду.Частенько не придет. Плывешь обратно,и Божий мир не мил. А невдомек,что сызмала девица-то развратнаи ночь, поди, прогуливает знатно…Эх, сударь, молодость! Жил паренек,да наскочи, как рыба, на крючок.
V. «Влюбился — смерть! Красавица? Нимало…»
Влюбился — смерть! Красавица? Нимало.Жердинка смуглая, пятнадцать лет.Но взор, повадка, бровь углом… Да нет,не рассказать. Ну, бес. А уж плясала!Сорвется — вихрь, запляшет белый свет.Плывет, горит. Вот кружится, вот сталаи прыг на стол — и каблучком удалоотстукивает трели кастаньет.А то раздета, бубен, — ишь сноровка! —танцует голая. И грех, и стыд,какой любви мужчинами не сулит:Вся выгнется и грудью шевелити бедрами поводит этак ловко.Дурная, сударь, истинно чертовка!
VI. «Наш парусник грузился понемногу…»
Наш парусник грузился понемногу,когда задул попутный нам зюйд-вест,и капитан решил: немедля в Брест.Для храбрости глотнув маленько грогу.Простились. Да… Она сняла свой крести мне надела с клятвой на дорогу.А я клялся — себе, и ей, и Богу —вернуться через год из дальних мест.Разбойничьей послушные примете,мы снялись в ночь. И вот уж, на рассвете(с брам-реи вдаль глядел я), смутным сномказался порт в тумане золотом,а там — и отмель, и рыбачьи сети,и словно кто-то машущий платком.
VII. «И что ж? Ровненько через год, в Июне…»
И что ж? Ровненько через год, в июне,до одури любви изведав плен,я бросил бриг у гибралтарских стени к Бахии приплыл-таки — на шхуне.Да, молодость, — чего не дашь взамен.Как я был горд и счастлив накануне!А за год-то в моей морской фортунепроизошло довольно перемен:и денег прикопил, и стал матросом,не юнга, чай, — большим, густоволосым(мне было прозвище «Кудрявый гусь»)и, кажется, не слишком тонконосым.Я так мечтал: посватаюсь, женюсьи фермой где-нибудь обзаведусь.
VIII. «Знакомые места! Живым манером…»
Знакомые места! Живым манером —к отцу, тореро. След простыл. Беда!Я начал поиски: туда, сюда,в таверны, к рыбакам, в притон к мегерам.Один ответ: весной сбежала. Да!Не то с заезжим русским офицером,не то с другим каким-то кавалером, —в Европу, в Азию, невесть куда.Ах, сударь, тут, уединясь в сторонку,я понял, что любовь и злость точь-в-точьодно… Ведь я любил, любил девчонку,а в мыслях: вот схватить бы, истолочь,да в море вышвырнуть, как падаль, прочь!И кулаком грозился я вдогонку.
IX. «Но время лечить все: рубцы от ран…»
Но время лечить все: рубцы от ран,обиды сердца, медленное горе.Мою любовь угомонило море,развеял ветер, усыпил туман.Не скоро, но забыл, для новых страни новых встреч, о днях в Сан-Сальвадоре.Утешился. Сначала в Балтиморе,потом в горах Невады у гитан.Из порта в порт за грузом, без оглядки.Сегодня Рио, завтра Уругвай.В Тай-пей чаи, в Гюэ бананы сладки.На Яве помирал от лихорадки.Тонул в тайфун, — ну, думаю, прощай!Бывало тяжело, бывало — рай.
X. «Матросам, сударь, что? И небогаты…»
Матросам, сударь, что? И небогаты,а веселы в свой час. То здесь, то там,небось, научишься по кабакамзалежные прогуливать дукаты.Да, времечко! Жилось. Команда — хваты.И сколько их, красавиц, льнуло к намвсех званий и мастей: марсельских дам,фузанских гейш, гречанок из Галаты…У нас, у моряков, особый дар:хоть женщины охочи до обновок,да любят нас, будь только парень ловок,без умысла — за молодость и жар,за якоря и бронзовый загари голубой узор татуировок.
XI. «Прошло лет шесть… Нет, восемь. Из Босфора…»
Прошло лет шесть… Нет, восемь. Из Босфораспешили мы в Кале. Как вдруг — норд-ост.Волна взбесилась, заливает мост.Тут я в Лагос укрылся от простора.На набережной давка. Вдоль забора —афиши, флаги. Перед будкой — хвост.Прочел: Театр «Минерва»… Между звезд —мисс Нагарэль, звезда Сан-Сальвадора…Что было! Разве скажешь? Не речист…Заплакал, верите ль? Да к черту! Нервы.Бросаюсь в кассу. Ряд? — Поближе, первый.И ровно в семь, за час, приглажен, чист,разглядывал я занавес «Минервы»и зал пустой. А сам дрожу, как лист.
XII. «Запомнился мне вечер! Ни актрисы…»
Запомнился мне вечер! Ни актрисы,ни действия не видел я грехом.Всё — сцена, зал — летело кувырком,душа — котел, а сердце съели крысы…В антракт, собравшись с духом, за кулисы.Что? Узнаешь? — Сначала, нет. Потом:Ах, ты? — спросила, — поминаешь злом?И выпорхнула кланяться на бисы.Я все сказал: — Клялась ты, Нагарэль,твой крест на мне. Куда бы ни бросаласудьба — в грозу, в полярную метель,в водоворот тропического шквала, —на всех путях ты, маятная цель,звездой небес передо мной сияла!
XIII. «Стучусь опять, а сердце — хоть умри…»
Стучусь опять, а сердце — хоть умри.Вон-на! У ней какой-то португалец.Я замер. Ну, — смеется, — мой скиталец,коль хочешь, приходи сегодня… в три,живу я: пять на площади Бари, —и протянула надушенный палец.Как пьяный, вышел я, смешной страдалец:приду ужо, да только отопри!Лил дождь, и ветер гнул стволы бушуя,когда в кромешной тьме я подходилк назначенному дому. У периля задержал шаги, беду почуя.Прислушался: сквозь смех — звук поцелуя —Ощупал нож и к двери. Отворил.