Чтение онлайн

Он обратился к ней на старом языке. Вставай, сказал он, я пришел за тобой.

Женщина, которая и была Бренвен, свернулась в ответ еще плотнее, прижалась к подножию Стоящего Камня, охватила руками голову, так что широкие рукава балахона полностью закрыли лицо.

Жизнь зовет, настаивал Гарри, продолжая говорить на древнем языке. Пора. Ты должна вернуться вместе со мной.

Медленно, с большой неохотой она открыла свое лицо. Встала на колени и посмотрела вверх на камень. Затем вытянула вверх руки и открыла ладони, как бы стараясь впитать в себя силу лунного света. Наконец она встала на ноги, мягкие складки шерстяного балахона закружились вокруг нее, и она повернулась к нему. Огромные печальные глаза, казалось, поглотили все лицо. В волосах была прядь седых волос шириной около дюйма.

Ворон — это странный предвестник жизни, сказала Бренвен на старинном языке. Но она пошла вместе с ним.

Лежа на кровати в больничной палате, Бренвен открыла глаза. Она сказала:

— Я думаю, ты заставил меня вернуться слишком рано, Гарри Рейвенскрофт.

Гарри потянулся и улыбнулся. Он потер руки, молча поздравляя себя с достигнутым. Он сделал это, он нашел ее и вернул к жизни!

— Твой доктор беспокоится о здоровье твоего тела, моя дорогая.

Она устремила на него глаза, такие же огромные и печальные, какими они казались в древней комнате.

— Мое тело пережило бы все это, и ты об этом знаешь, — сказала она с обвиняющими нотками в голосе. — Зато остальная часть меня еще не окрепла настолько, чтобы справиться с… с этой жизнью. Почему ты не оставил меня в покое?

Гарри поднялся и встал рядом с ее кроватью.

— Потому что, если бы ты не проснулась сама, они бы силой вернули тебя в твое тело с помощью химии или даже, быть может, с помощью электрошока. Гораздо лучше было сделать это так, как сделал я.

Бренвен смогла холодно улыбнуться в знак согласия.

— Да, думаю, что да. Я находилась в самом безопасном месте, какое только могла найти, и тем не менее ты разыскал меня. Я поздравляю тебя, но не жди благодарности.

В течение нескольких следующих дней Бренвен уже стала нормально есть и ходить, и ее тело начало укрепляться, но она практически не разговаривала и никогда не улыбалась. Она приняла все, что сказал ей доктор Натан, без слез и без всякого протеста. Подписала все бумаги по поводу кремации мертворожденного ребенка и не стала интересоваться тем, как администрация больницы собирается получить подпись Джейсона. Она вообще не задавала вопросов о Джейсоне Фарадее; когда Эллен Кэрью рассказала ей о поведении Джейсона в больнице и о распоряжении администрации не допускать его сюда, Бренвен сказала только:

— Я не удивлена.

Ее психическое самообладание было полным, но физическое выздоровление шло медленно, и прядь волос у правого виска стала седой от корней до кончиков.

Как-то поздно ночью, возвращаясь в три часа ночи после родов, доктор Чарльз Натан погиб в своем автомобиле, который врезался в бетонную опору пешеходного моста. Говорили, что он, должно быть, очень устал и заснул за рулем.

Джейсон в сопровождении своего адвоката пришел встретиться со своей женой. Он взял его с собой на случай, если кто-либо попытается помешать этой встрече даже несмотря на то, что время действия распоряжения администрации о недопуске его в больницу истекло. Однако никто не проявил к нему ни малейшего интереса. Джейсон считал, что Бренвен чувствует себя достаточно хорошо, чтобы оставить больницу — ну, если не сразу же, то в скором времени, и он намеревался забрать ее домой. Она была его женой и, естественно, должна находиться дома. Это был первый шаг. Что будет потом, он еще не успел запланировать, так как был слишком занят розысками подходящего профессионала и устройством «несчастного случая» с доктором Натаном. Сделать все это за такой короткий промежуток времени было совсем не легко, а тем более — организовать все так безупречно. Ни малейшего подозрения, ни намека на сомнение, никакой опасности вообще быть пойманным!

Изменения во внешности Бренвен потрясли его. Неожиданная седина, глаза, кажущиеся огромными на лице, настолько худом, что на нем были видны только скулы. Ее отказ отправиться домой вместе с ним потряс его еще сильнее. Она отказалась так мягко, что Джейсон даже не заподозрил, что за всем этим стоит несгибаемая воля. Она еще недостаточно поправилась, чтобы находиться в одиночестве, сказала она. Она не хочет быть ему обузой, особенно притом, что дела, вероятнее всего, будут отрывать часто его из дома на несколько дней; она не может допустить, чтобы он отставил в сторону все свои занятия и сидел дома вместе с ней, да он и вряд ли сможет сделать это, не так ли? Конечно, нет, согласился он. Поэтому она договорилась о том, чтобы пожить у подруги до тех пор, пока не сможет жить самостоятельно. У какой подруги? Ну как же, у Эллен Кэрью.

Джейсон ушел из больницы вполне удовлетворенным. Это была хорошая временная договоренность, которая позволяла ему заняться более тщательным планированием того, что он собирался сделать с Бренвен, а также давала возможность свободно удовлетворять свои вкусы и прихоти, которые день ото дня становились все более дорогостоящими и изощренными. Машина Бренвен осталась у него в гараже, и он вряд ли заметил, когда исчезли все ее книги и кое-что из одежды. Джейсон не понимал, что в своем печальном одиночестве, в своем путешествии в глубины своей души Бренвен наконец увидела его таким, каким он был в действительности… и более того — таким, каким станет. Он не знал, что в своем молчании она укрепляла свою волю, чтобы наконец порвать связи — настоящие и идущие из прошлых веков, — которые связывали ее с ним. И он также не догадывался, что поместье Эллен Кэрью оборудовано такой отличной системой безопасности и так великолепно охраняется, что когда он решит направить свои действия против Бренвен, то даже не сможет приблизиться к ней.

Партнер покойного доктора Натана доктор Джон Хэллидей не был удовлетворен темпами выздоровления миссис Фарадей. Она была анемичной, слишком худой, и, по его мнению, слишком подавленной, гораздо сильнее, чем следовало бы. Он перевел Бренвен в отделение выздоравливающих и назначил ей консультацию психиатра. Эллен Кэрью, которая не понимала необычной молчаливости Бренвен, одобрила это решение. Только Гарри Рейвенскрофт понимал, что в своем молчании она завершала то внутреннее путешествие, от которого он так рано ее оторвал; она залечивала свою душу. В какой-то степени психиатр, который осматривал Бренвен, также понял это, хотя и описал сам процесс не теми словами, которыми его описал Гарри. Психиатр заключил, что миссис Фарадей вовсе не была непропорционально угнетена. Он сказал, что отстранение от действительности является для нее механизмом, который помогает ей справиться с прошедшим, и это отстранение не является настолько сильным, чтобы его можно было назвать нездоровым. Он рекомендовал врачам заставить ее полноценно питаться, дышать свежим воздухом и заниматься упражнениями, а во всем остальном оставить в покое.

Бренвен провела в отделении для выздоравливающих две недели после десяти дней, которые она провела в гинекологии. В течение этих двух недель и приехал Уилл Трейси.

Отделение для выздоравливающих находилось в одном из самых старых зданий больницы, и в нем была небольшая столовая со старомодными французскими окнами, которые открывались во внутренний дворик, где росли цветы и деревья. Пациентов поощряли проводить время на свежем воздухе и на солнце. Бренвен сидела в патио, одетая в длинный халат из тонкого хлопка, который ей купила Эллен. Халат выглядел несколько легкомысленно, сама Бренвен никогда не выбрала бы такой. На белом фоне были разбросаны небольшие розовые бутоны, горловина и рукава отделаны узкими рюшами, а низ — достаточно широкой оборкой. Вместе с халатом Эллен принесла также розовые шлепанцы из мягкой испанской кожи. Как обычно, Эллен сделала очень мудрый выбор. Розовые цветы на халате подчеркивали румянец на лице Бренвен, который с каждым днем, проведенным на солнце и свежем воздухе, становился все заметнее; рюши и оборки смягчали худобу; нежное прикосновение к телу тонкого хлопка и мягкой кожи постепенно пробуждали к жизни физическую чувствительность. Санитарка помогла ей вымыть волосы и расчесала их, и сейчас она сидела на солнце, разбросав пряди по плечам, чтобы они скорее высохли. Седина вызвала много комментариев у медсестер и санитарок в отделении для выздоравливающих. Они не знали, как недавно и после какой травмы появилась эта прядь, и постоянно восклицали, как это необычно и как удивительно то, что она является натуральной, а не специально обесцвеченной! В конце концов эти восклицания заставили Бренвен улыбнуться. Сейчас она сидела в шезлонге на солнце и закрыла глаза, наслаждаясь ощущением тепла на коже.

Впервые за много дней ее телу было хорошо, и она была рада тому, что была жива.

Мудрая Эллен Кэрью вызвала также Уилла.

Он примчался со своей работы в Дублине с максимальной скоростью, которую позволяли ему развить различные виды транспорта и собственные длинные ноги. Эллен подробно рассказала ему обо всем случившемся по телефону, и он думал, что знает чего ему ожидать. Он считал себя эмоционально подготовленным к встрече. Но когда остановился у французского окна и увидел поднятое, как хрупкий цветок, вверх к солнечным лучам лицо Бренвен и ее пушистые темные ресницы, лежащие у нее на щеках, он внезапно почувствовал, что на глаза ему набежали неожиданные слезы. Внезапно его переполнило глубочайшее сожаление, что ему пришлось расстаться с ней, что он сможет находиться здесь всего лишь сорок восемь часов, ибо невозможно оставить надолго работу. Уилл моргнул несколько раз, чтобы загнать обратно эти непрошеные обжигающие слезы.