Герои
Шрифт:
– Прошу прощения, – Жужело крякнул от усердия. – Знаешь, я тут размышлял, и, кстати, не раз, в размеренные моменты досуга…
– Коих у тебя, видно, великое множество.
– Ну я ж не виноват, что ты столь нетороплив в предъявлении моей судьбы. Так вот, иной раз мне кажется, что человек совершает великое зло очень быстро. Вжик клинком, и готово. В то время как добрые деяния требуют времени, а заодно и всевозможных, подчас крайне непростых усилий. У большинства людей просто не хватает на них терпения. Особенно в наши дни.
– Уж такие времена.
Зоб сделал паузу, подкусывая на нижней губе лоскуток отслоившейся кожи.
– Я вот тоже иной раз думаю, а не слишком ли часто я эти слова повторяю? Может, я превращаюсь в своего папашу? В старого дурака-зануду?
– Это удел всех героев.
– Эк куда хватил, – фыркнул Зоб. – Куда нам до тех, кто доживает до песен о себе.
– Ужасное бремя для человека, слышать песнь о себе самом. Достаточное, чтобы любого превратить в дерьмо. Даже если он таковым изначально не был.
– Я бы не сказал. Вообще я считаю, песни о воинах-героях так или иначе раздувают в людях собственное «я». Они начинают им бравировать. А великий воин должен быть хотя бы наполовину безумцем и бессребреником.
– О-о. А вот я знавал некоторых великих воинов, которые безумными не были ну ни на понюх. А просто бессердечными, самовлюбленными сволочами, которым на все наплевать. Кроме, пожалуй, серебра.
Жужело надкусил нитку.
– Еще одно общераспространенное суждение.
– Ну а ты, Жужело, в таком случае кто? Безумец или бессердечный хер?
– Я пытаюсь лечь мостом между тем и другим.
Зоб хмыкнул, несмотря на то, что щека болезненно пульсировала.
– Ах, вот ты каков. Это, я тебе скажу, и есть усилие хренова героя. Верный его признак.
Жужело откинулся на пятки.
– Ну все, готово. И кстати, неплохо получилось, хотя это, наверно, смелое самовосхваление. Возможно, в конечном итоге я все-таки покончу с калечением и займусь лечением.
Сквозь все еще ощутимый звон в ушах Зоб услышал рычащий голос:
– Ага, но только после битвы, ладно?
Жужело поднял взгляд.
– Ба, да это же ни кто иной как наш защитник и благодетель, протектор Севера. Я чувствую себя таким… защищенным. Прямо-таки спеленутым, как дитя.
– У меня у самого всю жизнь такое ощущение.
Доу, руки в боки, смотрел сверху вниз на Зоба, а на него самого сверху вниз смотрело солнце.
– Ты хочешь подкинуть мне какую-нибудь драчку, Черный Доу?
Жужело медленно встал, поднимая за собой меч.
– Я пришел сюда наполнять могилы, да и Меч Мечей у меня вот-вот проголодается.
– Думаю, скоро я добуду дичь, и ты дашь ему поживиться вдоволь. А пока мне надо с глазу на глаз перемолвиться с Кернденом Зобатым. Прямо здесь.
Жужело шлепнул себя по груди ладонью.
– Мечтать не смею втискиваться между двух любовников.
И с мечом на плече снялся с места.
– Странный какой выродок, – проводил его взглядом Доу.
Зоб крякнул и медленно встал, вслушиваясь, как скрипят и постанывают суставы.
– Верен своему образу. Ты же знаешь, каково оно, иметь репутацию.
– Слава – узилище, сомнения нет. Как твоя рана?
– Хорошо, что рожей я отродясь не вышел. Так что смотреться буду не хуже прежнего. А что это по нам такое вдарило, отчего все вверх тормашками?
Доу пожал плечами.
– Да кто их знает, этих южан. Опять, поди, какое-нибудь новое оружие. Из области чародейства.
– Ох и злобное. Это ж надо, так далеко дотягиваться и косить людей.
– Ну а ты что думал. Великий Уравнитель, разве он не ждет нас всех? Всегда найдется кто-нибудь посильнее, побыстрее, поудачливей тебя, и чем больше ты сражаешься, тем быстрее он тебя отыщет. Такова уж жизнь для таких, как мы. У нас она – лишь время полета к этому роковому мигу.
Зоб не сказать чтобы воспринял это с восторгом.
– Если на то пошло, – вроде как возразил он, – будь то в строю или на марше, или хотя бы в бою под натиском врагов, но человек может биться. Делать вид, что он хоть как-то причастен к своей участи.
Зоб поморщился, коснувшись кончиками пальцев свежего шва на щеке.
– Как можно слагать песни о ком-нибудь, чью голову разнесло, когда он травил байку или сидел в нужнике?
– Это ты о Треснутой Ноге?
– Ну да.
Зоб, пожалуй и не видывал никого мертвее того мерзавца.
– Я хочу, чтобы ты занял его место.
– А? – ошарашенно переспросил Зоб. – Что-то в ушах шумит до сих пор. Я, кажется, малость ослышался.
Доу подался ближе.
– Я хочу, чтобы ты при мне был вторым. Вел моих карлов. Смотрел за моей спиной.
– Я? – вылупился Зоб.
– Ты, ты, драть твою лети! Совсем, что ли, оглох?
– Но… почему я-то?
– Ну как. У тебя опыт. И уважение… Прямо скажу: ты мне напоминаешь Тридуба.
Зоб моргнул. Ничего более хвалебного он ни от кого прежде не слышал, а уж тем более от человека, из которого похвалы щипцами не вытянешь. Насмешку – да, окрик – да, но похвалу…
– Ну, э-э… не знаю, что и сказать. Благодарю тебя, вождь. Это много для меня значит. Чертовски, знаешь ли, много. Да будь во мне хоть десятая доля достоинств этого человека, радости моей и гордости не было бы…
– Да насрать. Ты, главное, скажи, что согласен. Мне нужен кто-то, на кого я могу положиться. А ты, Зоб, делаешь все как в старину, по-правильному. Ты прямой, как резак, теперь таких немного осталось. Просто скажи, что ты на это пойдешь.
В облике Доу мелькнуло что-то странное. Как-то слабовольно дрогнули губы. Похоже, Зоб уловил то, чего Доу никогда не выказывал на людях: страх. Да-да, со всей внезапностью он углядел именно его.