Чтение онлайн

В то же время финский маршал Карл Маннергейм полуофициально через одного из своих генералов дал знать, что готовящийся сепаратный мир Финляндии с Советским Союзом есть следствие его разочарования «восточной политикой» Германии. Он являлся патриотом Финляндии, но как бывший гвардейский офицер царской России был связан тесными узами с русским народом. Окончательное решение его зависело от того, пойдет ли немецкое правительство — пусть это уже и казалось поздно — на кардинальную смену «восточной политики». Запрос СД к Гиммлеру по вопросу прояснения позиции Маннергейма остался без ответа. [163]

Чтобы избавить Власова от суеты подготовительного периода, ему предложили немного отдохнуть где-нибудь в стороне от дел. Надо было набраться сил перед встречей с Гиммлером. Власов возражал, говорил, что не нуждается в отдыхе, что если он от чего-то и устал, так это от ничегонеделания, но в итоге он сдался и в середине августа со Штрикфельдтом и Фрёлихом отбыл в Рупольдинг, неподалеку от которого в старом монастыре молодая вдова врача Аделаида Биленберг организовала дом отдыха для лишенных заботы семей погибших солдат. Она откликнулась на просьбу приютить у себя на время Власова с его штабом.

Фрау Биленберг и сама тоже проживала в монастыре, так что неминуемо имели место частые личные контакты ее с гостями — были диспуты и музыкальные вечера. Впервые с того момента, как он попал в плен, Власов очутился в домашней атмосфере. Нет ничего удивительного, что фрау Биленберг, привлекательная молодая женщина, вызвала в нем живой интерес, тогда как со своей стороны окруженный легендой русский генерал с его обширными планами и возможностями не мог не заинтриговать ее. Власов пел под гитару русские песни, рассказывал о том, как жил, и вел себя куда более общительно, чем прежде. Тяготившие его в Берлине переживания отступили на второй план. Так в последние недели перед последней попыткой начался любовный роман — более чем острое впечатление для Власова, принимая во внимание то, что он никогда полностью не забывал о том, какие опасности ждут его впереди. [164]

В начале сентября 1944 г. из Франции вернулся Малышкин, тщетно пытавшийся узнать там о судьбе добровольческих частей, окруженных в ходе немецкого отступления после вторжения союзников и прорыва фронта в Нормандии. [165] Оказалось совершенно невозможным узнать, каковы были потери, сколько вообще уцелело бойцов. Американцы официально говорили о двадцати тысячах пленных. Перебежчиков почти не было главным образом потому, что эти люди все еще надеялись оказаться в рядах освободительной армии. Пропаганда союзников тоже внесла свою лепту, пообещав отправлять русских перебежчиков обратно домой — этого-то они как раз больше всего и боялись. [166]

Долгожданное приглашение последовало 9 сентября — Гиммлер примет Власова 16-го числа. 15 сентября Власов сел на Штеттинском вокзале Берлина в обычный почтовый поезд. С ним вместе следовали д’Алькен, Штрикфельдт и в качестве представителя СД штандартенфюрер Ганс Элих. Крёгер подсел к ним в Позене, где проводил выходные дни и где его застала весть о предстоящей встрече.

В поезде д’Алькен еще раз обсудил с Власовым основные вопросы, которые надо поднять в разговоре с Гиммлером, подчеркнув тот факт, что после 20 июля Гиммлер сделался главнокомандующим армией резерва и посему был наделен властью создавать новые воинские части, в том числе и очень крупные, а кроме того, имел полномочия вводить самые радикальные изменения в «восточную политику». Д’Алькен посоветовал Власову откровенно перечислить совершенные ошибки, указать на упущенные возможности, а потом выходить с предложениями на ближайшее будущее. Он хотел, чтобы Власов, которого он описал Гиммлеру как выдающуюся личность, соответствовал данной оценке и произвел должное впечатление. Д’Алькен был убежден, что в случае успеха встречи она послужит началом исторического поворота и самым решительным образом повлияет на ход войны.

Власов с сопровождающими прибыли в ставку Гиммлера в 9 утра, а часом позже там же началось обсуждение. По просьбе Гиммлера Штрикфельдт в нем не участвовал. С точки зрения нациста он считался русофилом и вообще человеком неблагонадежным. Присутствовали Власов, д’Алькен, Элих и Крёгер, при этом последний выступал и в качестве переводчика. [167] Д’Алькен как инициатор встречи официально представил Власова, которому Гиммлер пожал руку. Все устроились за большим круглым столом.

Гиммлер открыл обсуждение следующим: ему известно о прошлом Власова, о его деятельности и планах. Он выразил сожаление о некоторой запоздалости их встречи, однако высказал уверенность, что и теперь еще не слишком поздно. Решения такого порядка требуют времени на оценку возможностей. Лично он (Гиммлер) обычно долго все обдумывает, но, раз сделав выбор, он остается верен ему. Он знает о совершенных немцами ошибках, а потому просит Власова проявлять безжалостную откровенность. Власов не должен истолковывать то, что встречу пришлось отложить, как акт недоверия. Он попросил о понимании тех трудностей, которые возникли после 20 июля.

Власов, обращавшийся к Гиммлеру «господин министр», поблагодарил за приглашение. Затем он указал, что встреча между Гиммлером, наисильнейшей фигурой в германском военном руководстве, и им самим, первым генералом, сумевшим нанести поражение немецкой армии в этой войне, является программной уже по своей сути. Он заявил, что происходит из крестьянской семьи, что любит свою страну и по этой самой причине ненавидит сталинский режим. Несмотря на все свои последние успехи, большевистская система будет обречена на погибель, если удастся нанести ей удары в самые уязвимые места. Условием должно служить сотрудничество Русского освободительного движения и немцев как абсолютно равных сил. Ему было бы интересно узнать отношение Гиммлера к данному вопросу в принципе, а в частности конкретно — какова его оценка памфлета «Дер Унтерменш».

Гиммлер умело уклонился от прямого ответа. Он сказал, что обеим сторонам следует избегать обобщений. В памфлете речь шла о человеческих созданиях при коммунистической системе, которые угрожают России не меньше, чем Германии. Сам факт данной встречи доказывает, что никто не считает недочеловеками всех русских. В каждом народе есть некоторое количество таких, однако в Советском Союзе они стоят у власти, тогда как в Германии их помещают в концентрационные лагеря. Он как раз и желает помочь Власову все поменять местами и в России. Он хотел бы знать, будет ли русский народ, по мнению Власова, считать генерала освободителем, если как раз это он и сделает.

Власов не стал ограничиваться только настоящей ситуацией. Среди всего прочего он заметил, что объявленная Сталиным Отечественная война, с помощью которой он теперь пытается спасти коммунистическую систему, носила прежде какой угодно, только не национальный характер. Еще до немецкого нападения на СССР в июне 1941 г. Сталин замышлял в конце 1942 г. вторжение в Юго-Восточную Европу, нацеливаясь на Румынию, Болгарию и Дарданеллы. План этот основывался на ленинской теории империалистической войны, в соответствии с которой в конфликте между капиталистическими государствами Советский Союз должен ударить по той из сторон, которая выйдет победительницей, — в данном случае по Германии. Никто не ожидал нападения немцев так рано, а потому они легко разгромили не до конца свинченную и налаженную советскую военную машину. Это отчасти объясняет крупные победы немцев на начальном этапе. Хотя он (Власов) и признает выдающиеся достижения немецких солдат, он считает себя обязанным сказать, что теми путями, какими немцы ведут войну, выиграть ее они не в состоянии. Советский режим можно свалить только политическими, но никак не военными средствами. Однако немцы ведут войну по старым, империалистическим шаблонам — то есть как чисто завоевательную.