Газетайна
Шрифт:
– Ну что же в этом такого страшного… – не понимает герой.
– Как что страшного, я же не напишу больше ни одной истории! Он еще спрашивает, что страшного, да тут все страшное, если хотите знать!
– Так может вам… заняться чем-то другим?
– А как же крылья?
– Крылья? – герой совсем ничего не понимает, – какие… крылья?
Торав показывает крылья-страницы, большие, длинные, они кажутся бесконечными, но их не хватит, чтобы лететь над землей в дальние края…
– Эти.
– Вам нужны крылья?
– Ну как же я иначе полечу к дальним берегам?
– А зачем вам… из-вините, я, наверное, не в свое дело лезу…
– Да нет, отчего же… вы же понимаете, я всю жизнь мечтал улететь туда… к дальним берегам, на которых не бывает зимы… убежать от зимы, порождающей чудищ…
– …но вы это уже сделали.
– Что сделал?
– Вы избавились от зимы… зима умерла… её похоронили неделю назад…
Торав спохватывается, Торав не верит себе, неужели… а ведь правда… гнался за чем-то всю свою жизнь, а ведь все так просто…
Торав еще не верит, что все так просто, Торав снимает крылья, так непривычно без крыльев, вроде должно быть легко, а получается наоборот…
– Что же, – герой встает, – имею честь откланяться.
– Постойте… вы… вы куда?
– Искать себе автора.
– А… ну да… конечно… автора…
Торав теряется, Торав ищет какие-то слова, чтобы остановить героя, чтобы он остался, потому что неправильно это, когда уходит герой, непонятно, почему, но неправильно, герои, они… вот черт.
Хлопает дверь.
– …нет-нет, вы ошиблись…
Торав непонимающе смотрит на море, вытащенное из силков, где он ошибся, почему он ошибся, что он сделал не так. А ведь всего-то навсего поставили в море силки на море, чтобы поймать море, чтобы попросить его…
– …уважаемое море, вы бы не могли дать мне пару-тройку чудищ? Мне очень нужно… для истории…
И меньше всего Торав ожидает ответа —
– …но вы ошиблись.
– Ошибся? У вас… у вас нет чудищ?
– Что вы, их больше, чем достаточно, я само – то еще чудище…
– Тогда в чем же…
– …я же не ваше.
– Ну да, конечно же, вы общее… то есть… вы само свое, я хотел сказать.
Море смеется:
– Ну, иногда я бываю и само не свое… но я же не ваше чудище.
– Ой, простите…
– …вот если бы вы родились на каком-нибудь острове или на моем берегу, по вечерам у очага с замиранием сердца слушали сказки про затонувших моряков, рыбаков, пропавших без вести… тогда да, я бы наполнило ваши страницы страхом и ужасом… но я не ваш враг…
– Простите…
– Это вы меня простите… ничем не могу помочь…
– …а вы не знаете, что делают авторы… у которых исчезли чудища?
– Так не бывает.
– Нет, ну что они делают, чем занимаются?
– Но так не бывает.
– Ну, вот если автор всю жизнь боролся с каким-то чудищем, а теперь победил, вот что он…
– …так не бывает.
Торав понимает, что путного ответа не дождется, да и какого ответа можно ждать от летающего города, который живет на свете без году неделю. Торав выходит на улицу непривычно осеннего городка, нужно куда-то идти, нужно что-то делать, знать бы еще, куда, и что…
– …а у вас… страшного не найдется? – спрашивает Торав в маленькой таверне, которая затаилась в переулке.
– Гхм… вроде не держим такого… Ну, хорошо, хорошо, – примирительно говорит хозяйка, – сейчас посмотрю…
Хозяйка уходит, Торав остается наедине с гулом таверны, с пряными и мясными запахами, подернутыми сладкой патокой и туманами осени. Торав ловит обрывки фраз, вертит в пальцах, пытается скрутить из них что-нибудь для истории, – обрывки не скручиваются, рассыпаются сухими листьями, тонким пеплом.
– …мир как с ума сошел, говорят, Дальние Берега снегом замело…
– Да ну, бред какой-то, быть того не может в самом-то деле…
– …а вот может, говорю же, мир с ума спятил, у нас зима умерла, вон, давеча похоронили, а тут нате вам, вон чего делается… Они там уж и не знают, как с зимой с этой совладать с окаянной…
Торав прислушивается.
Не верит себе.
Бросается прочь из таверны, чуть не сбивает с ног дверь, чуть не отдавливает ноги улице, бежит к дому (еще его дому), хватает крылатый город, дергает его за поводья – полный впер-ред, летит к далеким берегам, что значит, крыльев не хватит, вон, мои возьми… Жалко, героя нет, ну что теперь поделать, значит, самому героем побыть придется, никуда не денешься…
Люди высыпают из таверны, смотрят вслед летящему Тораву, кто-то даже покручивает пальцем у виска, кто-то пожимает плечами, ну что поделаешь, автор, что с него взять…
– …получилось, – шепчет Торав супруге.
Супруга шикает на Торава.
Не на того Торава, на другого Торава, у него тоже фамилия Торав, ну а что вы хотели, у брата Торава должна быть такая же фамилия, как и у самого Торава…
– …да, я предъявляю свои права на наследство…
– Позвольте-позвольте, для начала необходимы доказательства, что вашего брата действительно нет в живых…
– Он улетел сражаться с зимой и не вернулся, какие еще могут быть доказательства?
– Гхм… пожалуй, вы правы…
– Я могу осмотреть дом? Особняк большой, год стоял без хозяина…
Торав (другой Торав) опускает шторы, закрывает ставни, боязливо присматривается к темноте ночного леса.
Зима умерла, говорит себе Торав.
Зима умерла.
Бояться нечего.
Бояться нечего – говорят себе жители городка, которые давно уже не закрывают на ночь ставни, не прячутся по домам от метелей, которых нет, не вешают на окна обереги. Торав (другой Торав) отшучивается, что все еще побаивается зимы, зимы, которой больше нет…