Чтение онлайн

К тому моменту, когда Рамон и Фрэнки поднялись на третий этаж, где находились помещения администрации, здание производило впечатление полуразрушенного. Повсюду алела кровь, подобно современной абстрактной живописи украшавшая бесформенными пятнами полы, стены и уцелевшие оконные стекла. Несколько несчастных студентов, жестоко избитых и униженных, пытались уползти, а полицейские походя пинали их по чему попало.

— Bay! — восхитился Фрэнки.

— Такие вещи очень полезны. Они учат молодежь тому, что следует с уважением относиться к властям. Это место — рассадник революции. Здесь с надоедливым постоянством зарождаются либерализм, измена и мятеж. Эти щенки думают, что у них есть какие-то права, считают, что нужно менять жизнь, и нисколько не уважают тот порядок, который родители создали для них. Я считаю, что нужно обращаться с ними гораздо строже, чем это делает El Presidente. Лично я, на его месте, каждый месяц, строго по часам, расстреливал бы по десятку для примера.

Они прошли по разоренным комнатам и в последней наконец-то обнаружили то самое святилище, где хранились архивы. Там они расшвыряли все, пока не добрались до буквы К, и принялись просматривать бумаги многочисленных Кастро, плативших за обучение в университете в течение последних лет. Времени потребовалось немного, так как в делах имелись очень полезные фотографии, а Рамон Латавистада, как выяснилось, обладал чрезвычайно ценным для агента тайной полиции качеством — фотографической памятью.

— А-а, вот, кажется. Фрэнки, это он? Как по-вашему?

— Я же никогда не видел этого парня.

— Нет-нет, это должен быть он.

Рамон передал спутнику фотографию, а сам принялся изучать бумаги. Снимок не произвел на Фрэнки почти никакого впечатления, как, впрочем, бываю почти всегда. Он сделал несколько шагов по комнате, постарался сосредоточиться и снова вгляделся в не лишенное привлекательности овальное лицо с темными пристальными глазами и копной густых черных волос. Нос крепкий; парень изрядно походил на итальянца или даже на сицилийца. К тому же лицо было чрезвычайно молодым. На нем не было ни единой морщинки, не читалось ни силы, ни стремления к ней, одно лишь ленивое сластолюбие.

— Похоже, что он богат.

— Замечательное наблюдение. Да, так оно и есть. Здесь написано, что он приехал из Бирана, это за Сантьяго, почти в Сьерре. Его отец владеет поместьем и много лет работает или работа! на «Юнайтед фрут». Видите, всегда одно и то же. Вечная проблема отцов и сыновей. Этот гаденыш хочет доказать папаше, что он большой человек и что-то из себя представляет. Раз папа управляет тысячей акров, то сынок решил, что когда-нибудь будет управлять всей нацией.

Фрэнки не мог понять, о чем говорил кубинец.

Но затем тот сказал:

— И вот то самое место, куда он должен был убежать. Обратно в Орьенте, в горы, где он, как сын местного владыки, вне досягаемости закона. Но мы-то достанем, не так ли, Фрэнки?

— И еще одно мне в тебе очень не нравится, — сказал отец. — Ты лентяй. Ты страшный лентяй. Целыми днями валяешься и мечтаешь. Ты неспособен заниматься мужской работой. А твоя привычка принимать ванну смешит всех окружающих. Неужели я столько лет надрывался для того, чтобы произвести это? Ты же просто жалкий тип. Может быть, ты cabrone? Признайся, ты гомосексуалист?

— Папа, — ответил он, — я не гомосексуалист. Я самый настоящий мужчина.

— Никакой ты не мужчина. Мужчина должен быть динамичным. Он заставляет события происходить своей волей, своей силой...

— И пресмыкательством перед североамериканцами из «Юнайтед фрут».

— Да, это верно, я вкалывал на гринго но лишь для того, чтобы заработать деньги, а на них купить землю, выстроить этот дом, жениться и произвести на свет всех вас никчемных детей. И чтобы было откуда позаимствовать трактора. Где бы мы были без их тракторов? Сеньор Дженнингс только улыбался, когда не видел своих тракторов, и никогда не требовал их назад, пока я не завершу пахоту.

— Щедрость американцев восхищает и изумляет. Они пришли на наш остров, отобрали его у нас, развратили и унизили нас, а ты благодарен им за то, что они позволяют тебе время от времени заимствовать трактор!

— Ну и что из того? Настоящий мужчина бывает благодарным. Ему знакомо это чувство. Он не бывает мелочным, эгоистичным и безразличным. А ты именно такой. Я должен был заставлять тебя работать по-настоящему. Это моя величайшая ошибка и мой позор. Ты никогда не трудился. Я обязан был заставить тебя носиться, как последнего пса, и сделать из тебя мужчину. А ты вырос женщиной.

— Я не женщина. Я еще не сделал окончательный выбор, но, клянусь тебе, у меня есть достойное предназначение.

Дом был большой, но очень неказистый. В нем было полно собак, ружей, кошек, цыплят, грязных ботинок, измятой одежды, книг, одеял и частей лошадиной сбруи. Правильнее было бы назвать его сараем, разгороженным на комнаты, в которых стояли кровати, но и таким он полностью устраивал Анхеля, отца Фиделя, поскольку являлся подлинным воплощением его мечты — большим домом, выстроенным в большом мире, вне сырых джунглей. Впрочем, оттуда то и дело забегали животные, и свою невзрачность дом нес даже с какой-то гордостью, будто желая показать, что его обитатели — соль этой земли. Места были дикие, и эта дикость проявлялась в привычках местных жителей: даже жена хозяина всегда ходила с ружьем и звала детей к обеду выстрелами в воздух.

Снаружи — не со всех сторон, но кое-где — были видны джунгли, а за джунглями вздымались к небу сквозь облака пики Сьерра-Маэстры, отдаленные и недоступные. Там можно было спрятать армию, и никто ее не нашел бы.

— Чем ты сегодня занимался? — требовательно спросил отец.

Он любил свары и драки. Это было его излюбленным развлечением. Он работал, он дрался, он делал детей, а потом забывал о них — из этого и состояла его жизнь.

— Папа, я уже говорил тебе, что у меня отпуск. Я отдыхаю.

— Ты мог бы помочь мальчишкам пропалывать сахарный тростник.

— Я адвокат и мыслитель, а не рабочий с тростниковой плантации.

— Твоя мать говорит, что утром ты плавал и днем играл в бейсбол.

— Я прекрасно играю в бейсбол. Так почему бы мне не заниматься тем, что мне нравится? Дети меня любят.

— Ты все время лжешь им и всегда оказываешься героем в своих собственных рассказах. Но никто, кроме тебя самого, не скажет о тебе доброго слова.

— Я стану героем, отец.