Чтение онлайн

Когда Русси почувствовал, что Золраагу больше нечего сказать, он поднялся, поклонился и приготовился уйти. Но Золрааг его задержал:

— Пожалуйста, обождите. В Варшаве всегда так… не холодно — как вы говорите — немного холодно?

— Прохладно? — подсказал Русси.

— Да, прохладно, именно это слово, благодарю вас. В Варшаве всегда так прохладно?

— Чем ближе к концу года, тем прохладнее, ваше превосходительство, — удивившись, ответил Мойше.

В Варшаве было лето, нежаркое, но все же лето. Он припомнил прошлую зиму, когда почти не было никаких источников тепла — электричества, угля и даже дров. Он вспомнил, как они всей семьей залезали в постель и укрывались всем, что было, но даже и тогда его зубы стучали, словно кастаньеты. Вспомнился Мойше и бесконечный кашель, раздававшийся из всех углов гетто, и среди этих звуков чуткое ухо отличало негромкое туберкулезное покашливание от кашля, вызванного пневмонией или гриппом. Еще ему вспомнились окоченевшие трупы, лежащие в снегу, и облегчение при мысли о том, что они не начнут разлагаться прежде, чем их уберут.

Если Золраагу августовский день кажется прохладным, как тогда объяснить ящерам, что значит зима? Это невозможно. С таким же успехом можно попытаться объяснить, что такое Талмуд, пятилетнему ребенку, причем нееврею.

Золрааг прошипел что-то на своем языке. Русси сумел разобрать несколько слов: «внутри холодильника». Затем ящер снова перешел на немецкий:

— Благодарю вас, герр Русси, что сказали заранее, что плохого может быть. Всего хорошего, герр Русси.

— Всего хорошего, ваше превосходительство.

Русси вновь поклонился. На этот раз Золрааг не стал удерживать его новыми вопросами. В приемной сидел молодой симпатичный католический священник. Его блеклые глаза на мгновение стали ледяными, встретившись с глазами еврея, но он все же кивнул. Русси тоже кивнул в ответ: гражданскую вежливость забывать не стоит. Просить поляков возлюбить евреев равносильно прошению чуда. Попросив об одном чуде и получив его, Мойше не собирался докучать Богу просьбами.

Резиденция Золраага находилась на юго-западе Варшавы, на Груепкой улице, застроенной двух — и трехэтажными зданиями контор. Несколько домов, были разрушены снарядами, но большинство уцелело, если не считать таких мелочей, как дыры от пуль и выбитые окна. Подобное везение делало квартал почти уникальным. Мойше думал об этом, осторожно пробираясь через осколки стекла.

Когда немцы вторглись в Польшу и осадили Варшаву, удары нацистской артиллерии и нескончаемые беспрепятственные налеты бомбардировщиков Люфтваффе оставили в городе зияющие раны. Большинство развалин оставались неразобранными и по сей день: пока немцы правили Варшавой, им, наверное, было наплевать, какой облик имеет город. Здания, разрушенные в тридцать девятом, уже примелькались для глаз, словно всегда были частью городского ландшафта. Однако недавно появились свежие развалины с торчащими острыми краями. Немцы сражались словно одержимые, из последних сил стараясь не пустить ящеров в Варшаву. Русси прошел мимо сгоревшего остова нацистского танка. Оттуда все еще несло трупной вонью разложившегося человеческого тела. Качая головой, Русси удивлялся, сколько немцев и здесь/и в других местах проявили столько мужества ради такой недостойной цели. Бог преподал человечеству урок, какого оно не получало, по меньшей мере, со времен ассирийцев, однако смысл этого урока оставался неясным.

До еврейского квартала нужно было пройти еще километра два. Длинное пальто Русси не было застегнуто, но, следуя мимо развалин стены, которая когда-то огораживала границы бывшего гетто, он почувствовал, что вспотел. «Если Золрааг считает нынешнюю погоду прохладной, дадим ему подождать до января», — подумал Мойше.

— Реббе Мойше! — Какой-то торговец, кативший тележку с турнепсом, остановился и приподнял матерчатую шапочку.

— Реббе Мойше! — улыбнулась хорошенькая девочка лет тринадцати. Она была немножко бледной, но огонек голода уже не светился в ее глазах.

— Реббе Мойше!

Приветствия нравились Русси и напоминали о том, что он стал здесь важной персоной. Он степенно ответил на каждое из них. «Был бы сейчас жив каждый из поздоровавшихся, — подумал Мойше, — если бы не пришли ящеры? И если да, то сколько бы им еще удалось протянуть? Интересно, а сколько бы я сам смог протянуть? Я решил помочь ящерам, надеясь, что они помогут моему народу. Они помогли, и мы были спасены. И что я получил за это? Только клеймо лжеца, предателя и ренегата?»

Мойше попытался сказать себе, что ему все равно, ведь признание варшавских евреев, тех, кто знает правду, значит несравненно больше, чем мнение остального мира. Это одновременно было и правильно, и неправильно. Подвернись шанс, и он предпочел бы сотрудничать с любыми людьми — за исключением немцев, — сражаясь против пришельцев из другого мира. Перед лицом нацистов ящеры казались выгодной сделкой. Они действительно были выгодной сделкой. И все же Мойше иногда приходило в голову, что лучше бы он ее не заключал.

Эти мысли мигом улетучились, когда Русси завернул за угол и увидел Мордехая Анелевича. Молодой командир еврейских бойцов шел в окружении нескольких своих людей. Все они были вооружены и одеты в поношенную смесь военной формы и гражданской одежды, которую Русси доводилось видеть и на других бойцах. У самого Анелевича оружия не было. Хотя он был одет в такую же рвань, как и его соратники, уверенная поступь и дистанция, которую держали вокруг него, говорили о значимости этого человека.

— Добрый день, реббе Мойше! Как прошла встреча с губернатором ящеров?

— Довольно неплохо, — ответил Русси. — Правда, он пожаловался, что погода для него слишком прохладная.

— Неужели? — удивился Анелевич. — Через несколько месяцев он будет жаловаться сильнее, это факт. Что еще он говорил?

— Похоже, что надеяться на скорое увеличение норм продовольствия нам не приходится. Передо мной у Золраага был Бор-Коморовский. Его не особо радует даже то, сколько продуктов мы получаем теперь.

— Скверно, — снова произнес Анелевич. — Однако об этом стоило узнать, и удивляться тут нечему. А что Его Ящерово Величество изволило сказать насчет нацистских сволочей, которые не смогли бежать достаточно быстро, когда их вышвыривали отсюда? Он уже решил, что намерен с ними сделать?