Чтение онлайн

Вообще во всей обстановке комнатки, хотя кругом было чисто, прибрано, не валялись разбросанные вещи, как у него обычно по квартире, во всей обстановке смутно чувствовался хаос, какая-то неестественность происходящего. Не чувствовалось жилого.

Юрий Алексеевич прикрыл за собой дверь и ещё раз бросил в тёмный коридор:

– Хозяева! Кто есть?

Ответом последовало едва уловимое неразборчивое эхо. Но на месте же стоять не будешь, и он прошёлся дальше. Дальше была кухонька с мизерным навесным шкафчиком на стене и кастрюлей на примусе. Физик усмехнулся «В музее что ли». Он вздохнул и присел на табурет у стола, неясность ситуации выбешивала.

Где-то вдалеке на улице раздались голоса, учитель физики вздрогнул. Уже начиналось утро, отчаянно пытавшееся пробиться сквозь заклеенные газетами окна, физик только сейчас заметил эту странность; в мир спускался новый день. По стене едва-едва полз тоненький лучик, такой нерешительный и бледный, будто он полз, превозмогая мучения. Луч скользнул по стенке над столом, Юрий Алексеевич, мельком посмотрел накоптт луч и вздрогнул: лучик пробегал по портрету Сталина. Улыбаясь в блёклом свете луча, и с прищуром Сталин глядел прямо на него. У Юрия Алексеевича всё похолодело, и даже, наверное, эти непривычные и неудобные сапоги.

– Я где? – Прошептал он и бросился к выходу.

Юрий Алексеевич выбежал на лестницу и забарабанил в дверь девушки, которая помогла ему с обувью.

– Да, - отозвалась она, не открывая дверь.

– Скажите, мы где? Какой сейчас год? Год? – Затараторил он, машинально продолжая стучаться.

– Отойдите от двери,- повысила она голос, уже с нотками раздражения, - перестаньте буянить…

– Умоляю, скажите год! – Простонал учитель.

– Сорок второй.

– Как? Город какой, где мы?

– В Ленинграде.

– Не может быть!

Физик отскочил к окну, сдирая старые запылённые газеты, всматриваясь в происходящее на улице. Двор, колонка, укутанная в тряпье от мороза, какой-то мужик еле тащится с палкой. Что это – бред, галлюцинация, последствия запоя?

Он учитель физики, он знал на зубок все физические законы этого мира, он знал, как и почему всё происходит, знал и учил пять лет всё это в университете, применял в техническом бюро, учил этому детей в школе. Он много всего знал, десятки физических законов, формул, он без всяких таблиц мог на память сказать удельную теплоту сгорания и спирта, и каменного угля, и много ещё всего. Но и вместе со всем этим так же чётко знал и осознавал, что ни при каком развитии науки на сегодняшний день невозможно переместиться из века в век. Невозможно!

– Не может быть! Не может быть! – шептал он нараспев, покачиваясь взад-вперёд, - этого просто не может быть! Это что? это блокада что ли? Это какой-то страшный сон! – резко повернулся он к девушке.

– Да, это страшный сон. Слишком страшный.
– печально отозвалась она.

Физик не заметил, как во время его криков и стенаний, девушка приоткрыла дверь и с любопытством наблюдала за довольно странным и непонятным человеком, предусмотрительно всё же не убирая цепочку.

– А вы кто?
– Спросила она.

– Я?
– Юрий Алексеевич вдруг по-настоящему ощутил весь ужас создавшейся ситуации, ни его истерики, ни стенания, а вот это тихое «вы кто» обнажило всю громаду случившегося. Действительно, кто он здесь, сейчас? Учитель физики, чужак. Кто он тут?? Все изученные им законы летят к чёртовой бабушке. Сын своего времени и социальных устоев? Нет, это другое общество, с другими правилами, и он в них никак не вписывается.

Учитель подошёл к ней, почти вплотную, схватившись за дверную ручку, заговорил с жаром, выкладывая правду, глаза загорелись,

– Я из уральского города. Из двадцать первого века. Я сейчас живу в две тысячи девятнадцатом году! Понимаешь ты это? В две тысячи девятнадцатом году! Я об этой войне в школе учил! Сорок первый, сорок пятый. На 9 мая каждый год в Бессмертный полк хожу. Я не могу здесь быть, не могу ни по каким законам. Блокада, Ленинград, всё давно значилось, и Ленинграда уже нет…

– Как нет? – Девушка так искренне, так открыто спросила, вытаращила не него свои большущие серые глаза.

– Нет, сам-то город остался, его переименовали просто, вотут же поправился Юрий Алексеевич.

– И как же стал называться мой город? – тихо поинтересовалась девушка.

– Вот именно твой город! Он называется Санкт-Петербург, твой, а не мой город, – уже кричал учитель; отчаяние переполняло его.

Человек всегда теряется, когда не видит выхода, когда оказывается словно между землёй и небом, когда ему не за что зацепиться, не на что опереться, еще.

– И страны этой, - он отскочил от двери, описав руками круг, - и страны этой нет уже давно, и портреты эти, что там на кухне, сжигают, - мотнул учитель головой на соседнюю квартиру, - и памятники рушат, и Зоя Космодемьянская, говорят, вообще пьяная деревни поджигала своих же…

Девушка как-то неестественно дёрнулась, её лицо, только что печальное, бледное и такое красивое скривилось. Говорят, что чувства нельзя увидеть, их можно уловить сердцем, понять, но сейчас вся ненависть, неописуемая злоба так чётко, ясно отразились на её лице, не в появившихся клыках и не в скривлённой улыбке, как в современных ужастиках, а в сильнейшем, едва заметном напряжении мышц лица, в каком-то особом блеске глаз, во всём вмиг переменившемся образе. Она в долю секунды стала совершенно другой, не хрупкой и уставшей, а сильной, ожесточённой, и даже, вроде, ростом выше.

Она метнулась к учителю резко, стремительно как кошка, совершенно молниеносно распахнув дверь, вцепилась в его лицо, волосы, тело, грязную куртку, неистова крича:

– Мразь! Мразь!

Он даже не сразу отреагировал, настолько внезапно, неожиданно было это нападение. А она царапала его, била кулаками, вопила:

– Антисоветчик! Мразь! Да она тебя же защищала, пока ты тут, сволочь, из века не из века он…

Вся где-то глубоко лежавшая злость на эту проклятую войну, врагов, блокаду, вся эта ненависть и даже не за её одну, а от всех убитых, раненых, истерзанных, всё это разом, градом выливалось в отчаянных воплях хрупкой девчушки.