Фэнтези-2003
Шрифт:
И все стало так, как было пять минут назад, — и жара, и навозные мухи, и лениво жующее стадо, и мощный хор цикад. Все оставалось по-прежнему, но я выбрал свою судьбу.
Впереди, я знал, были самые веселые годы моей жизни, годы торжества Разума — когда силой разума я одержу побед) в борьбе с сильнейшими мужами Трои, когда буду строить первый троянский корабль, прообразом которого стала «Катти-Сарк» — корабль-птица, когда совершу на нем путешествие, аналогов которому в мое время нет и которое будет настолько неправдоподобным, что ни один летописец не расскажет о нем, боясь прослыть лжецом.
Во времена Париса море было опасной и непредсказуемой стихией. Плавали по нему, опираясь на берег, держа его в виду и приставая на ночь. Долгие месяцы добирались греки до Трои. Парис же был первым, кто решился пойти прямым маршрутом. Для своего времени это было таким же походом в никуда, какими казались современникам путешествия Колумба, а потом — Магеллана. И совсем неудивительно необычайное количество плохих примет и предсказаний, сопровождавших его. В основном рождались они среди недовольных старцев в Трое и в матросских трюмах. Кстати, интересно знать, каким способом нашел Парис команду для своего корабля. Португальскому королю Энрике Мореплавателю пришлось для этого запастись как минимум папским отпущением грехов на всю команду.
Само же путешествие было спокойным и быстрым.
Впереди был мой звездный час. Впереди была и расплата… Оставалось только ждать. Елена… А еще друг, хотя, казалось бы, какой друг может быть у человека, наделенного Абсолютным Знанием. Мемнон был больше, чем преданным другом, — был как второе я. Помнишь… Спина к спине в ночь Мятежа. Рейд в Спарту. Открытие Академии. Бок о бок в боях на стенах. А потом тот день, когда Ахилл, обезумевший от бешенства и потому невероятно опасный, как зверь, попробовавший человеческой крови, рвался в Трою. Тогда Мемнон первым бросился к воротам, чтобы не дать этому монстру войти в Город. И я почувствовал страшную тоску, потому что знал, что случится дальше. Я видел, как Мемнон крадется к закованному в металл чудовищу, подобравшись, как богомол перед броском. Потом его согнутая рука распрямилась, и тонкое острие треугольного клинка проскочило в едва заметную щель в доспехах. Ахилл резко развернулся к нему — впервые на этой войне ранили его, и теперь он жаждал мести. До сих пор перед моими глазами стоит страшный, окровавленный клинок, сверкнувший красным отсветом в лучах заходящего солнца. Неизвестно, откуда тогда у меня в руках появился лук. В первый раз в жизни я перестал быть собой, всезнающим Парисом, — остался только человек своего времени, и он мстил…
Но разум оставался холодным, мозг необыкновенно ясно и быстро рассчитывал угол, поправку на ветер, на бьющее в глаза солнце. Доспехов стреле не пробить, придется выбирать крупную артерию, благо на секунду он раскрылся. Тетиву отпускать плавно. И все. Прощай, Ахилл!
Умирая, бедняга кричал, что никто не смог бы поразить его без помощи богов, обвинял во всем Аполлона… Эх, Ахилл, Пелеев сын… Восемьдесят килограммов великолепных мышц, закованных в не менее великолепную скорлупу из почти неизвестной в наше время стали, и совсем немного примитивных мозгов, неспособных даже вместить возможность своего поражения.
Не стоит забывать, что вся эта история происходила еще в бронзовом веке. Железо, притом весьма дурного качества, добывали в немногих странах примитивным сыродутным путем, и ценилось оно на вес золота. Лишь очень редко к кузнецам попадало почти химически чистое метеоритное железо. Так появились знаменитые доспехи Ахилла — а с ними легенда о его неуязвимости. Современникам, привыкшим к тусклой бронзе, сталь должна была казаться ослепительно блестящей. А что касается прочности… Умный, опытный боец Гектор в поединке с Ахиллом сделал ставку на удар, которым он не раз пробивал и щиты, и доспехи. Он никогда бы не решился расстаться с копьем, если б не знал твердо, что этим броском ставит последнюю точку. Но технический прогресс был на стороне грека — и Гектор проиграл.
«Ахилл. Удивительная штука — человеческая память: ведь именно эта безмозглая горилла останется в ней победителем Трои. Войну начал Менелай, средства на ее организацию выделил сказочно богатый царь Агамемнон, а победит в ней военный гений Одиссея. Но победителем по праву должен был стать я, ведь Сила была на моей стороне. А вот Судьба — против. И я погибну… Когда?»
«Сегодня», — незамедлительно пришел ответ.
У Париса вдруг задрожали ноги, его охватил звериный страх, безумное желание бежать, скрыться. До него неожиданно дошел смысл этого слова во всем его ослепительном значении.
«Где бы я ни был, что бы я ни делал — до заката я не доживу. Завтра все будет так же, но вот меня больше не будет».
От этой мысли все его тело напряглось в рефлекторном, животном крике: «Не хочу!!!» Огромным усилием Парис собрался и вырвал из себя страх — одним движением, как вырывают гнилой зуб. Он несколько раз глубоко вздохнул, чтобы унять противную дрожь. Страх пропал, осталась лишь тоска.
«Смерть чем-то сродни сну, только больнее. Но одно дело знать, что будет новый день, и совсем другое дело, когда сознание гаснет навсегда. Нет надежды». Эту мысль сменила другая: «А как будут рады троянцы! Ненавистный, страшный, пугающий своей непонятностью принц Парис наконец погибнет… Дети, — усмехнулся он, — будут радоваться, и никто не вспомнит, что именно благодаря мне Троя легко переносит десятый год осады. Стены, спроектированные мной, неприступны. Стратегия — почти непобедима. Благодаря нашей дипломатии со всех концов света к нам идут союзники, греческие шпионы не успевают пройтись по Городу и трех минут, а мои сеют рознь в лагере греков, еще больше ослабляя их. Но держится здесь все только на мне. И стоит мне погибнуть, как они немедленно перегрызутся с соседями и сдадут всех шпионов грекам — чтоб не пришлось платить. Что ж, я не настолько глуп, чтобы считать, что мне удастся победить их вековые предрассудки и суеверия. А царь Приам… Ненавидит меня сильнее остальных, забыв о том, как во времена его детства одна дружина греков с ходу взяла Трою. Забыл… Но пока я жив — Город будет стоять наперекор всем, и людям, и богам!»
От грустных мыслей Париса отвлек прибежавший раб. Немного отдышавшись, он сказал:
— Господин, Лаокоон просит тебя прийти в храм. Принесли раненых.
— Скажи, сейчас буду.
Раб убежал. Парис неторопливо встал и зашагал к храму Аполлона, где находился госпиталь.
Один из самых древних богов Греции — Аполлон — был богом троянским. Бог света и культуры, бог путешествий — его культ как никакой другой подходил Парису. Недаром все его действия были так тесно связаны с этим богом. Да и на культе Аполлона мы чувствуем отпечаток, который наложила на него личность Париса. Аполлон, как и Парис, охранял стада и предсказывал будущее. Жрецами Аполлона Парис назначил умных, преданных людей, таких, как Лаокоон.
А еще Аполлон был богом-врачевателем. Врачом был и его сын Асклепий.
Недаром клятва Гиппократа начинается словами: «Клянусь Аполлоном-целителем, Гигией и Панагией…»
Парис осматривал раненых. Там, где он проходил, раненым становилось легче дышать, появлялась надежда. Всего несколькими словами он мог вселить бодрость в усталого, волю к жизни — в сдавшегося, дать силу слабому. Казалось, перед ним отступала сама смерть. Но иногда он проигрывал.
«Я знаю, что нужно, чтобы лечить их, но у меня ничего нет… Легче всего было приучить жрецов к правилам асептики — для них это просто еще один ритуал. Удалось наладить и сортировку раненых — элементарную истину военной медицины. Жестокими, воистину драконовскими мерами заставить жителей осажденного города выполнять требования гигиены — это я молодец! Можно вправить вывих, зафиксировать перелом, обработать рану, сделать несложную операцию… Наркоз — молотком по голове. Тьфу! Приготовить десяток-другой лекарств, слабый антибиотик — из плесени. Но что мне делать с этим?..»
Раненый смотрел на него с надеждой и ненавистью. Внезапно он спросил:
— Господин, зачем ты не принял мира?
— Трион, даже если бы я и принял его, мир был бы недолгим. Слишком много ахейцы вложили в эту войну. Теперь их надежда — сокровища Трои.
— Господин, ты же велик, сделай так, чтобы победили мы!
— Против нас боги, Трион. Что бы я ни сделал — это лишь ускорит наше падение, — терпеливо, как ребенку объяснял Парис.
«Зря это я, зачем? Не подумал…»
— Но раз ты не можешь помочь нам, зачем ты здесь, госпо-ди-и… — Неожиданная судорога оборвала воина.