Федина беда
Шрифт:
Старуха включила транзистор. Валька от неожиданности открыл глаза, уловил колючий, настороженный взгляд Тимофея.
— А-а-а, Тимофей Гаврилович! Чего смекаешь?
— Да вот, сам видишь, домовина хоть куда, внеплановая… Мы-то свое слово завсегда держим…
— Ты на что намекаешь! — не выдержал Валька, — Что я в срок не уложился, не умер еще?
— Господь с тобой, — забеспокоился Тимофей. — Чего обижаться… Домовина-то уже здесь…
— Да ты, я вижу, Тимофей Гаврилович, после моего завещания совсем башку потерял! — прохрипел Валька. — Или она у тебя всегда только думками о наживе набита?
— О чем мне еще думать? — усмехнулся старик. — О красе лесов, полей и рек? Вспоминать несправедливости разные или глупости? Или о боге?! Так я в него не верую, в щель его туды! Для меня он пустой звук.
— Я ведь слышал, как ты молился.
— В сумлениях был, — вывернулся Тимофей. — Удаче не верил, вот и молился на всякий случай.
Старуха положила транзистор на крышку гроба, всхлипывая, бочком вышла из избы.
— Как же это получается?! — никак не мог успокоиться Валька. — Вырос ты, Тимофей Гаврилович, на земле, предки твои в голодный год ершом последним делились, мякиной… Когда хворь подкашивала, всей деревней лечили от злых недугов! А с тобой-то что случилось? Как ты от людей отбился?
— Такие вот грамотеи, как ты, и отпихнули меня, сначала от землицы, а потом и от человеков! — неожиданно вспылил дед, вглядываясь в глаза Вальки. — Раньше поле-то, хотя бы мое, все вместе обрабатывали, почти вручную, оттого и душу чуяли друг дружки, а ноне?! Поставил трактористу бутыль водки, и шабаш. Он и скосит, и вспашет, и без твоего участия бутыль высосет… Понял я однажды, что можно без особого труда жить в довольствии.
— Это ошибка, — еле слышно прошептал Валька и вдруг почувствовал, что ему становится хуже.
— Никакой ошибки! — заулыбался дед. — Просто беспокойный ты человек, Валюша. Говоришь, без людей не можешь, однако моей заботы не оценил… Вот тебе транзистор — для панихиды, сынок… Может, тебе питание принести? Совсем ты отощал перед кончиной-то. Ноне, новопреставленный Валенька, от нас все зависит, и музыка, и питание, и панихида… К деревне-то щас даже анфибия не подходит… Снегу жуть!
— Хорошо у тебя, Тимофей Гаврилович, все складывается, — прошептал Валька, ощущая все большую и большую слабость во всем теле. — Только скажи честно, тебе не жаль меня, ведь я же еще молодой?
Старик задумался и, не ожидая такого вопроса, даже немного растерялся.
— Оно, может, и жалко, но сам посуди, хворь-то свое возьмет… А не имей я твоего завещания — все здесь прахом пойдет… А так я на твой дом «Буран» новый куплю, мотор подвесной, лодку алюминьку. Все лоси мои… Главное, Валюшенька, никого, кроме меня, не осталось. Я теперича полный хозяин во всей деревне, может, и для государства чего присмекаю… Кооператив бы по продаже этих самых долбленок открыть…
— Здорово! — покачал головой Валька. — И все-таки непонятно, как же вы дальше жить будете, Тимофей Гаврилович?
— Как завещал, так и будем, — усмехнулся старик и вдруг засуетился. — Может, домовинку-то примерим, а? Штука-то уж больно дородная… Работы редкой… Необыкновенной… Правда, и транзистор-то не худой, Америку ловит. Примерим гробик-то?
Валька не ответил. Закрыл глаза от слабости.
Скрипнула дверь, и холодная струя морозного воздуха просочилась в избу.
«Значит, Тимофей Гаврилович ушел… Выжидать ушел…» — подумалось Вальке. Ему снова стало плохо: голова кружилась. Он кое-как поднялся с постели, прикрыл дверь в избу, закрыл на железный засов дверь в горнице.
«Хорошо, что самогон еще есть… Надо лечиться, а то дед и в самом деле упекет…» Он посмотрел на домовину, вернулся к постели, снял свитер, рубаху, овчинную безрукавку.
Полотенце прилипло к телу. Достав из-под кровати самогонное зелье, Валька еще раз намочил полотенце и, завернувшись в него, снова глянул на домовину.
«Сколько интересного на земле! Сколько еще непережитого, непонятного… а ведь запросто можно загреметь в эту шкатулку…»
Пошарив рукой под мышкой, Валька вгляделся в еле заметный столбик ртути и, соскочив с кровати, оделся.
— Тридцать шесть и три! Жар спал, одна слабость осталась да боль в голове. Эх, оказаться бы сейчас в тепле среди добрых, честных людей. Вот только где они! Где?
Он посидел на постели, затем подошел к низкому оконцу, вгляделся в летящие за окном снежные вихри. Отошел от окна, и опять домовина встала перед глазами. На этот раз Валька подсунул под нее половик, чтобы она лучше скользила по полу, ухватился обеими руками, потянул к выходу и выбросил с крыльца.
— Вон так вот! Я жить хочу! — И в душе полегчало. Он лег в постель и незаметно погрузился в дрему. Во сне он увидел снова ту самую старуху соседку, что являлась к нему наяву с транзистором. Потом старуха исчезла, превратилась в круглолицую девочку лет десяти, но со старыми собачьими глазами.
«Чудак ты, Валька, — вкрадчиво шептала она. — Ценишь доброту выше богатства… Ведь богатство — вечность, а ты всего лишь ее мгновение…»
Валька хотел возразить, но не смог пошевелить губами и проснулся. А когда зажег керосиновую лампу и огляделся, то по телу опять пробежала дрожь: в остывшей горнице, в том же углу, на прежнем месте стоял проклятый гладкоструганый гроб. Только на этот раз одна половина его была аккуратно покрыта белым саваном, а в изголовье гремел металлической музыкой транзистор.
Загасив керосиновую лампу, Валька поднялся с постели, на ощупь выключил транзистор и опять подошел к окну.
— Ну что же, дедушка, — сказал себе самому. — Придется клин клином вышибать, любыми средствами придется… Э-эх! Жаль, голова кружится от жизни пропащей…
Метель за окном наконец-то унялась, и звезды рассыпались по небу до самого горизонта. Такая тишина стояла во всей деревне, что было слышно, как где-то в лесу гонялся за своей добычей сыч-тетеревятник. Весь низкорослый лес около деревни был озарен полнолунием.