Федина беда
Шрифт:
— Вот оно что… — Чижиков перевел дыхание, вытер со лба капли пота. — Значит, деньги на масло нужны…
Старик суетливо открыл дверь в горницу, предложил войти.
— Сколько за корову просишь? — лукаво спросил он, усадив Ивана на лавку.
— Сколько дашь…
— Что так дешево? А ежели больше дам, чем думаешь?
— Больше не надо…
— Так уж и не надо?
— Говорю, не надо! Мне токо бы масло выкупить…
— Ну, ну, ты не злись… я щас… — Хозяин дома достал из глубины берестяного туеса кожаную полевую сумку и, вытащив из нее несколько коричневых сторублевок, протянул Ивану. — На, держи… и не серчай на старика. Я хоть и болотный сыч, но в трудную минуту выручу.
Иван взял деньги, и в душе его стало светлей. «Теперь я выкуплю масло, — думал он, — совесть будет чиста, и жить будет радостней… Выкуплю и, если все обойдется, завтра же сделаю предложение Клавке».
Слух о порченом масле, хотя Частоколов и выкупил его, быстро прокатился за пределы деревни. И многие люди, в особенности старушки, тут же нарекли его «Ваниным маслом».
После этой истории Иван сильно захворал и три дня провалялся на печке. И странное дело — все три дня к нему даже почтальонша не заходила. А он ждал: и повестки из милиции, и Клаву Рогожину, и директора совхоза, и бригадира, а на четвертый день — просто кого-нибудь, лишь бы в избу зашли, словом обмолвились. Но никто не появлялся.
Только на пятый день к дому подкатила скрипучая подвода, а на подводе — Клава.
— Ну, ну… Давно жду, — повеселел Иван. — А то ведь меня словно похоронили… — Он сполз с печки на широкую деревянную лавку. — Раньше бригадир каждый день наведывался, а тут как в воду канул… Рассказывай, что стряслось?
Клава не ответила, только закрыла глаза и опустилась на лавку, словно подкошенная.
— Ты прости, Ваня, что не появлялась. — Лицо ее сморщилось, и она начала всхлипывать. — Тятька как узнал о твоих делах, — сквозь слезы причитала она, — так и запер меня… На всю неделю запер… Забудь, говорит, про Ваньку, ведь он преступник злостный.
— Ты о чем, Клава? До конца договаривай!
— Весь мир против тебя поднялся! Чижиков какие-то подписи собирает… В совхозное управление жалобу послал. И бригадир тоже так настроен, и директор…
— Да что же такое стряслось?! Ведь я масло выкупил…
— Выкупил, Ванюша… Все знают, что выкупил… А оно опять порченое пошло…
— Что?!
Клава вновь залилась слезами.
— Что же ты, Ваня, с молоковозом натворил? Молоко вроде бы хорошее откачивают, а как всбойку сделают, опять бензином пахнет. Чижиков моему тятьке все уши прожужжал…
— А при чем здесь Чижиков? Ведь он в совхозе не работает…
Иван торопливо натянул стеганую фуфайку.
— Куда, Ваня?
— К Чижикову.
— Ты что, с ума сошел! Глянь в зеркало… У тебя жар, лицо, как брусника, красное! Да и на что тебе Чижиков?
— Так это же он, сыч болотный, шланг от молоковоза открутил.
— Не может быть!
— Больше некому, — угрюмо ответил Иван, только сейчас сообразив, что об этом он еще никому не говорил.
— Значит, он открутил шланг, а ты прикрутил неизвестно что?
— Ну да… А что ж делать оставалось?!
— Почему же ты сразу не сказал? Вот что, Ваня, ты на телеге поезжай, а я — на маслобойку. Надо про шланг сказать… У меня на сердце прямо полегчало. — Клава подошла к Ивану и обняла его. — Друг ты мой сердешный… Уже шестой год свадьбу откладываем. То с браконьерами воюешь, то с несунами, а теперь вот с Чижиковым оказия…
Но Частоколов уже не слышал Клаву. Одним разом поднял бруски порченого масла и понес к телеге. Клава что-то еще говорила, но он не слушал. Сейчас перед его глазами стоял хитрый старик из Большой Калины, в зеленом жилете, как у американского фермера, и в трофейной пилотке немецкого образца, привезенной еще с войны.
«Ну, держись, калиновский оборотень!»
Смеркалось, когда Иван подъезжал к Большой Калине. Из-за густого белого тумана деревни долго не было видно. Но когда совсем приблизился к избам, туман рассеялся. И будто бы вместе с ним рассеялась, ушла из ущемленного сердца Ивана злоба.
«И что это каждый раз со мною случается, когда подъезжаю к Большой Калине? — не без удивления подумал он. — Как дважды два ясно, что старик насолил мне, а к сердцу словно какая-то блажь подступает… Неужто и вправду калина красная дурманит? Хотел по-хитрому дело сделать, но слабо видно, сердце надвое раскалывается! А ну-ка, Матвей Демьянович, калиновский сыч, выходи во двор, разговаривать будем!» И он с грохотом остановил подводу у колодца Чижиковых.
Из дому никто не появлялся.
— Ты что, оглох, дедка? А ну-ка, открывай затворы! Поди сюда! — закричал Иван.
Кованые двери парадного входа сначала скрипнули, потом завизжали всеми петлями и, медленно растворившись, выпустили Матвея Демьяновича из просторных сеней, словно потревоженного барсука.
— С чем, Ванька, нынче пожаловал? — позевывая, спросил Чижиков. — Мне ведь ничего не требуется, у меня все есть…
— Конечно, все! — неожиданно поддержал его Частоколов, и в груди его опять защемило. — Только одного у тебя нет, Матвей Демьянович Чижиков… И наверное, никогда не будет…
— Чего же это? — лениво спросил старик.
— Совести у тебя нет! — как-то глухо, негромко выкрикнул Иван. — Совести!
— А на что она? — возразил Чижиков. — Ты что, Ванька, и в самом деле глупый?
— Но ведь так нельзя, Матвей Демьянович… Нельзя!..
— Чего нельзя?
— Да шланги-то откручивать…
— А я твой шланг и не откручивал. Вон он на дороге валяется. Принести?
— Эх, Матвей Демьянович, и не стыдно тебе всю жизнь людей обманывать?! Ох, надо бы тебя наказать… И не судом совести — этим тебя, видать, не проймешь… Видишь, три куска масла на телеге лежат. Щас возьму и выброшу в твой колодец! Пусть потом прокурор разбирается, почему Ванька именно масло туда бросил, а не что-то другое…
Старик засуетился, с надеждой посмотрел в оконце второго этажа рубленки, из которого уже настороженно выглядывала его супруга Агриппина Васильевна, подошел к колодцу, закрыл его.
— Да ты не трусь, дед, — спокойно и грустно сказал Иван. — Не сделаю я этого, потому что я — человек! Человек я, Матвей Демьянович! И ты будь человеком…
Иван хотел еще что-то сказать, но в этот момент отдаленный рев вездехода довольно ощутимо оглушил тишину Большой Калины. Вездеход, по-видимому, вынырнул из густой, еще не вырубленной сосновой рощи, потому что гул его сначала был довольно слабым, а потом вдруг стал быстро расти. Вынырнув из леса, машина круто свернула к колодцу Чижиковых и остановилась у самой телеги. Из вездехода с шумом вылезло четверо бородатых геологов, одного из которых Иван узнал.