Файл №701. Либерейторы
Шрифт:
Кеннеди молчит. Ему тошно.
– Рональд… – говорит Элис.
– Да?
– Там, в ангаре, стоял одинсамолет…
– Ну да, один, старый «Дуглас»…
– Ластинг бомбили семьбомбардировщиков… – говорит Элис и замолкает.
– Семь, – соглашается Рональд. – И не с этого аэродрома, сомнений нет. Просто Молчаливый Пол решил воспользоваться ситуацией. Сбить летящий на автопилоте «дуглас» – предъявив обломки самолета, невзорвавшиеся бомбы и изуродованные трупы арабов. Наверняка на месте падения нашлись бы и еще какие-то следы, ведущие на Ближний Восток… И сбылась бы мечта идиота об оккупации Палестины. Джордж-младший сидит сейчас как на иголках, не знает, на кого обрушить праведный гнев…
– Ты не о том, Рон… КТО БОМБИЛ НАШИ ГОРОДА???
– Не знаю. Не знаю, черт побери! Не знаю!!!
Рональд замолчал, переводя дыхание. Сказал уже спокойнее:
– Когда мы вылетали на операцию, я был уверен: есть контакт! Нащупали базу террористов! Теперь – ничего не знаю…
– Как вы на них вышли? – спросила Элис. Об их с Кеннеди приключениях она уже рассказала.
– Как и рассчитывали. Через закупки авиационного бензина… Перес раньше не особенно конспирировал это дело… Вся затея с арабскими лже-террористами – сплошной экспромт.
– Что связывало его с Эмнуэльсоном?
– Знаешь, мне на это глубоко наплевать. И тот, и другой, – трупы. Стоит подумать о живых…
Вертолет подлетал к Милуоки.
За всю дорогу Кеннеди не произнес ни слова.
Эпизод 4.
Тогда и сейчас
Пятьдесят семь лет назад:
На стене – портрет фюрера. Задумавшись, тот стоит вполоборота на каменной террасе, в длинной кожаной шинели, заложив руки за спину. Смотрит на альпийский луг, свежий и сверкающий, над которым только что прошла весенняя гроза. На голове – фуражка с высокой тульей, очень похожая на ту, что много позже станет носить генерал Давид П. Эмнуэльсон.
Человек, смотрящий на задумчивого фюрера, про его сходство с Молчаливым Полом не знает. Ему хочется плюнуть в портрет. Ублюдок с усиками просрал войну. Ублюдок с усиками просрал Германию. Ублюдок с усиками просрал их жизни…
Человек молчит. Отворачивается от портрета. Садится на жесткий вращающийся табурет, стоящий у пульта.
В помещении без окон всё как прошлой ночью. Так же крутится светлая полоса по круглому зеленоватому экрану, так же громко гудят приборы, так же пахнет горячим металлом и нагревшейся изоляцией. Та же жара.
Сейчас:
На стене – портрет президента. Улыбаясь, Буш-младший стоит на фоне своего техасского ранчо. Побелевшие на коленях джинсы заправлены в высокие ковбойские сапоги – свой в доску парень. Он совсем не похож на задумчивого фюрера, но человек, смотрящий на портрет, этого не знает.
Ему хочется плюнуть в улыбчивую харю. Проклятый недоучка поставил на кон их жизни – и, похоже, проигрывает партию. Под тихим августовским небом в десяти милях отсюда мирно спит жена, спит Бонни. Спят под небом, готовым содрогнуться от взрывов и рева моторов…
Человек молчит. Отворачивается от портрета. Садится в удобное вращающееся кресло с гидропружиной и мягкими подлокотниками, стоящее у пульта.
В помещении без окон всё как прошлой ночью. Так же светятся экраны дисплеев, так же еле слышно гудят приборы, так же пахнет фиалковым ароматизатором, заглушающим запах нагревшейся пластмассы. Та же подаренная кондиционерами прохлада.
Пятьдесят семь лет назад:
– Летят! – пытается сказать напарник. Ничего не получается, из осипшей глотки – невнятное хрипение. Он сглатывает комок в горле и выкрикивает:
– Летят! Тревога!
Человек видит все сам. Светлые пятнышки наползают на экран – на вид маленькие и безобидные. Их много. Очень много.
Отточенным движением человек протягивает руку, откидывает прозрачный щиток, давит большую красную кнопку. Кажется – ничего не происходит. Но он знает: там, наверху, сейчас заполошно воют сирены, расчеты торопливо бегут к зениткам, прожектористы шарят слепящими лучами по темному зимнему небу… И – мама обнимает Лотти и молится. Тихонько молится…
Он заставляет себя не думать об этом. Начинается работа.
– Восьмой сектор?
– Сто пятьдесят семь!
– На максимум, быстро!
Напарник с усилием дергает тумблеры – большие, искрящие. Стрелки на круглых циферблатах датчиков движутся рывками. Гудит теперь так, что приходится орать.
– Восьмой?!!!
– Сто восемьдесят два!!!
– Седьмой?!!!
– Сто сорок!!!
– Девятый?!!!
– Сто двадцать девять!!!
Человек знает – это предел. Максимальные цифры за последние трое суток. В Дрездене и окрестностях обесточено всё – кроме их объекта, зенитных батарей и пункта правительственной связи.
– Готовность минус пять!!! – орет напарник, не отрывая взгляд от стрелок.
Пять секунд. Дольше не выдержат конденсаторы, накапливающие чудовищную мощность. Дольше не выдержит проклятый кристалл.
– Минус четыре!!!
Человек вскакивает. Срывает пломбу с рычага на стене. Вцепляется в него двумя руками.
– Минус три!!!
Человек смотрит на экран. Scweinmuttergottes! [17] Проклятые томми и янки что-то просекли – светящиеся пятнышки расползаются по экрану. В седьмом-восьмом-девятом секторах их все меньше.
– Минус два!!!
Человек рычит. Карта, на которую поставлено всё, бита. Удар – первый после испытаний удар полной мощностью – уйдет в никуда. Почти в никуда… Что-то менять – поздно.
– Минус один!!!
Бомбовозы прорвались. Почти все. Бомбы полетят на маму. На Лотти…
17
Свинская божья матерь! (нем.)