Художник выставлялТела, плоды, ручьи,Которые писал близнецНе знаю где.Он выдавалЕго картины за свои,А сам его держалНа хлебе и воде.Легенда хороша…Она седым-седа.Плоды, ручьи, тела…Богиня хороша.Но ради двух-трех словВосторга и судаКак мается душа,Как мается душа.1974
«Небольшой мокрый снег. Гололедица…»
Небольшой мокрый снег. Гололедица.Мгла над нивами, холодом сжатыми.Белый куст как большая медведицаС затаившими дух медвежатами.Возле дачи с забитыми ставнями,Окруженной живущими дачами,Ты стоишь, размышленьями давнимиОстановленный и озадаченный.Нет. Так просто душа не развяжетсяС тем, что мучит и в воздухе носится.Все-то думается, все-то кажется…Но с тебя еще многое спросится.С нерешительным вьюги не водятся.Он пустыми сединами метится.Две лыжни осторожно расходятся,Чтобы встретиться или не встретиться.1974
«Зима. Почерневших деревьев аллеи…»
Зима. Почерневших деревьев аллеи.Две улочки, нас приводящих домой.«Пойдем лучше этой, она зеленее», —Ты тихо сказала глубокой зимой.А я улыбнулся, в ладоши захлопал,Но понял внезапно при этих словах:Там гуще ветвились и ясень, и тополь —Все в шапочках белых на черных ветвях.А улочку ту, где глубокие ямыЯвляли собою былые дома,Былые деревья, стоявшие прямо,Тогда обошли мы.Ты помнишь сама.И шли мы по той, где, над снегом чернея,Хранили деревья дыханье твое:«Пойдем лучше ею, она зеленее…»Твоя оговорка.Смущенье мое.1974
«Когда любви коснулась вещь…»
Когда любви коснулась вещь,Как все уменьшилось в окне,Как, снисходительно зловещ,Сервант воздвигся в тишине,Как будто маленький ЭльбрусНичтожествовал вдалеке.А там на чей-то высший вкусБлуждала дама в парике.Не по-мужски, не по-людскиВозник какой-то мелкий клещ…Как сжалось сердце от тоски,Когда любви коснулась вещь.1974
Из софийской тетради
I. «Тебе обещал я деревья…»
Тебе обещал я деревья,Которые будут зимойВ Софии, красивой издревле,А то и на Шипке самой.Но весть о внезапной кончинеМеня позвала одного.И вот я в Болгарии нынеОдин ни с того ни с сего.Один в серебристую темень,Слегка от дороги устав,Брожу под деревьями теми,На похороны опоздав.Тебе обещал я деревья,Которые будут зимойВ Софии, красивой издревле,А то и на Шипке самой.Здесь очень короткие зимы,Не то что в России у нас.Поэтому неотразимыСнега, что со мною сейчас.Деревья стоят как скульптурыВ огромной живой мастерской,Где лепят натуру с натуры,А радость мешают с тоской.Ведь можно из южного снегаТакое слепить небесам!А он это делает сам,Свалившийся с самого неба.Снег лепит себя на деревьях.Он лепит тебя и меня.И всех, как в старинных поверьях,Доживших до светлого дня.Мне кажется, в белой гвоздикеМогилы и клумбы сейчас,Где снег не большой, а великийИдет, суеты сторонясь.Я тоже поэт повседневья.Как снег, я летаю зимой.Тебе обещал я деревья,И эти деревья — за мной.1975
II. «Так ничего я и не написал…»
Так ничего я и не написалВ тот мой приезд прощальный…Каштаном над скамьею нависалНалет зимы хрустальный.Стихи стояли около меня,Когда смежал глаза я.Оглядывался — в сутолоку дняСбегали, ускользая.В пустом ВоскресномДокторская саду,Где памятник врачам, погибшимВ седом Освободительном году, —Я был кустом поникшим.Большие галки стряхивали снегНа ветки и на руки.Я все ловил минувший день и векВ любом случайном звуке.Все понапрасну.Камень все равноМолчал любою гранью.Подкатывало к сердцу лишь одноДалекое страданье…Я улетел,Оставив там стихиБродяжничать безгласно.И мучат душу эти пустяки.Не пустяки! Напрасно…Я думаю, их кто-нибудь найдетИ даст им оболочку.Согреются и скажут в свой чередЗа строчкой строчку.И — от меня в далеком далеке —Заговорят несмело.Пусть не на русском даже языке,Не в этом дело…1975
III. Самолет, воспоминание
«Я ехала домой, я ехала домой…» —Пел в самолете хор цыган, летевших на гастроли.А самолет летел в Софию. Боже мой,Какие там я знал и доли, и недоли!Возможно, мой сосед меня и не поймет,Крахмал воротничка терпя на красной шее.Но этот самолет, но этот самолет…А под крылом уже Балкан, все хорошея.«Я ехала домой…», «Мы ехали домой»… —Все репетировали грозные цыганки.А я припоминал. Я это пел зимойНа улице Султан-Тепе и на Таганке.Ведь вот какая блажь бывает у судьбы!Болгария другим как золотая осень.А я там все зимой, как у родной избы,Где только в феврале отсыревает просинь.«Чего они поют? — отжав воротничокБольшими пальцами, Сосед спросил сурово. —Там, что ли, дом у них?..»Я, вынув пятачок,Подбросил и поймал.И не сказал ни слова.Увидев, как взлетел советский мой кружок,Сосед тепло спросил: «Орел иль решка?»«Орел! — ответил я. — А ваш вопрос, дружок,Родной товарищ мой, не более чем грешка».«Ты шутишь! — он сказал, узнавши своего. —Нет слов таких». Была мила его улыбка.Я объяснил ему не менее тепло,Что по-болгарски «грешка» есть «ошибка».Цыганкам приказал их главный человекПеред посадкой поберечь голосовые связки…А под крылом уже блистал верховный снег.А я все вспоминал и сказки, и не сказки.Мы ехали домой, мы ехали домой…Как много лет прошло в родстве без окоема.А я все вспоминал, что все лечу зимой,Что все лечу домой. Из дома в дом. Из дома.1975
IV. «Балканский сырой ветерок…»
Балканский сырой ветерок.Снежок легче пуха и дыма.Мелькающий, как между строк,Меж ветками неуловимо.Я в комнате свет погасил,И сразу окно осветилось…Гора заснеженная… СиньПредутренняя проявилась.Прозрачный февральский туманС горы потянулся к предместьюКак знак, а не самообман…И все это было мне вестью —И снег, и зеленая высь,И белый цветок на столе,И солнечный зайчик, как мысльО том, что ты есть на земле.1975
«Учись ваянию, ваятель…»
Учись ваянию, ваятель,Ценя классический пример.Ты понимаешь, как создатель,Что нужен вкус и глазомер.Но опасайся! Слишком ведом,Оберегая твой резец,Ведет к обманчивым победамНеповторимый образец.1975
Февраль
Даже в самой наполненной строчкеБезвоздушные паузы есть.Не могу из своей оболочкиВыйти так, чтобы без проволочкиОт возвышенной буквы до точкиВы смогли меня сразу прочесть.Как предвестие бедных седин,Но с намеком, что все несерьезно,Иней выбелил белоберезноВсе деревья, глядевшие розно,Все скамейки, где мы не сидим,Он исчезнет, и не уследим…Лишь бы в небо не канули с нимТе скамьи и деревья виденьем,Всем пушистым своим загляденьем,Полуоблачным, полуземным.Потому и боимся войтиВ сферу этого белого сада.Потому что нам больше не надо,Потому что мы тоже — почти.От любви, как от недоеданья,Полегчали мы в эти свиданья…Так что сад, отлетев, как дыханье,Может чудом и нас унести.От зимы, приключившейся за ночь,Я узнал ни с того ни с сего,Что мучительней, чем несказанность,Я не знал на земле ничего.Слышу четких пушинок паденьеС воспаривших и замерших куп.Это кленов и лип наважденья,Воплощенные в иней виденья.Это легкое стихотворенье,Как душа, отлетает от губ.1975
«Осторожней со словом, мадам!..»
Осторожней со словом, мадам!Нет, я вас никогда не предам.Никогда не оставлю в беде,Не обижу ни в чем и нигде.Есть у слова особая власть —Утешением к сердцу припасть.Но и сила смертельная есть.Вы не знаете, что предпочесть.Осторожней со словом, прошу.Я ведь сам говорю и пишу!И как часто я думаю сам:Лучше б мысли читать по глазам.1975