Это был просто сон...
Шрифт:
— Не смогу? — яростно спросила Ирина. — А если ограничение в правах с меня снимут? Тогда — смогу?
Сэлиданум улыбнулась и напомнила:
— Вам еще понадобится получить постоянное гражданство Анэйвалы. У вас ведь оно пока временное, верно?
— И гражданство получу! — заявила Ирина в запале.
— Вот как? Но вы вроде бы собираетесь вернуться домой, в свой отсталый мирок, отрезанный от цивилизованной галактики культурным эмбарго.
Ирина задохнулась: это был удар ниже пояса. Ах, ты ж тварь! — подумала она бешено:-Ревнивая… кошка! Тварь бесхвостая!
— Вот когда получите права и полноценное гражданство, — сурово выговорила Раласву сэлиданум, — тогда мы разговор и продолжим. А пока будьте добры воздержаться от подобных выходок. Все, свободны.
Она отвернулась и включила терминал. Ирина вылетела в коридор. В свое время она убила прорву вечеров, пытаясь докопаться до сведений о той женщине, любовь к которой по словам сэлиданум принесла главе клана Дорхайонов лишь горе и муки. Как удачно, что подобие желтой прессы оказалось и здесь! У Итэля Бэйль Дорхайона было четыре официальных жены и без счета любовниц. Ни одна из этих дам ничем на Ирину не походила. Все они принадлежали к расе Оль-Лейран.
Ирина попыталась взять себя в руки и успокоиться. Получалось у нее плохо. И это спровоцировало вторую проблему.
Лилайон ак-лидан заметил ее нервозное состояние и ловкими вопросами выведал причину. Ирина едва не выболтала ему то, о чем болтать было никак нельзя — правду о происхождении Ойнеле. Она испугалась до ужаса. А потом, осознав, что для ак-лидана такой испуг все равно, что для быка красная тряпка, испугалась еще сильнее.
Но пути назад уже не было.
— Мы ведь договаривались, — укоризненно сказал ак-лидан. — Вы мне не лжете.
Ирина стиснула руки. Сама виновата, дура!
Не врать… Соврешь, он сразу заметит. Такой вранье похлеще детектора джи видит. А правду как сказать? Если цена правды — жизнь ребенка. Лилайон — Оль-Лейран. Он не поймет…
— Не могу, — выдохнула Ирина честное. — Не могу я! Не спрашивайте даже.
Лилайон помолчал. Потом сказал:
— Я хочу вам помочь. Дать вам возможность стать уравновешенным, уверенным в себе человеком. Человеком, который способен отвечать за свои поступки и не нуждается в ограничении прав личности и гражданина…
— А что, ограничение в правах можно снять? — спросила Ирина.
— У вас онраничение частичное. Не зря же вам позволили работать в Детском Центре! Я думаю, после курса терапии можно будет подумать и о том, чтобы снять ограничение. Скорее всего, вам оно уже не понадобится.
Вот и Раласву говорила о том же. Когда получите права и полноценное гражданство… Да. И тогда можно будет удочерить Ойнеле. Может быть, это оградит ее от наследия отца. Нельзя же судить ребенка только по одному родителю! Если у малышки будет мать, ее могут и не тронуть…
— Но все зависит только от вас, — сказал Лилайон. — От вашего добровольного сотрудничества. Я не смогу вам помочь, если вы сами не захотите этого. Эта тайна мучит вас, причиняет боль. Разъедает вашу личность подобно кислоте, уж простите мне такое пафосное сравнение. И чем дольше вы ее скрываете, тем хуже вам будет. Неврозы — вещь опасная, знаете ли.
Ирина долго молчала. Думала.
— Скажите, ак-лидан, — решилась она наконец. — А что вы делаете, если вдруг в ходе ваших сеансов обнарживается, что ваш пациент преступник? Например, что он убийца. Или бандит? Вы донесете властям?
— Вы забыли о психокоде.
— Отчего же, помню. Но… тогда вы сами станете преступником. Потому что скроете преступление! Разве не так? Если вы лечите убийцу…
— Давайте говорить конкретно, — предложил ак-лидан. — Вы — убийца?
— Что вы, нет!
— Тогда какое преступление вы могли совершить?
— Я скрыла… информацию, — сказала Ирина. — Не спрашивайте какую. Она способна погубить… человека.
— Ребенка, — уточнил ак-лидан.
— Да, — Ирина закрыла лицо ладонями и расплакалась.
Лилайон не мешал ей плакать. Он терпеливо выждал, пока поток не иссяк. Потом предложил Ирине воды. Та взяла и стала пить.
— Раскрывать преступления — не моя работа, — сказал ак-лидан задумчиво. — Вообще-то, я должен их предупреждать. — он помолчал, и добавил мягко:- Законы, карающие детей за преступления родителей, справедливы только для моего народа из-за нашй наследственной памяти. Отец-преступник непременно передаст искаженную память своему ребенку. И — да, это очень мощный сдерживающий фактор. Прежде, чем нарушать закон, любой из нас крепко задумается, как и чем расплатятся за его проступок его собственные дети…
Он еще помолчал немного и добавил:
— Врачебная этика — тоже закон, Ирина. Непреложный. Ведь у него в залоге моя собственная жизнь. Я не слишком огорчусь, если этот ребенок будет жить…
Лес вздымался к небу гигантской стеной. Огромные, воистину неохватные стволы ровным частоколом шагали вдоль противоположного берега реки. Ирина, задрав голову, долго всматривалась в громадные деревья. Там, в необъятных кронах жили Оль-Лейран. Выращивали себе экологически чистые дома и жили на чистом воздухе в свое удовольствие.
Ирина вступила на узкий мостик, гигантской аркой выгибавшийся над спокойной гладью реки. Ирина встала на колени и внимательно изучила начало дороги. Мост уходил глубоко под землю. Дух захватывало при мысли о том, до каких глубин был способен дотянуться этот корень исполинского дерева.
Ирина пошла по мосту, стараясь не смотреть вниз — перильца тут были низкими, а проход узким. Наверное, Оль-Лейран не страдают страхом высоты. С чего бы им мучиться такой болезнью? Они ведь всю жизнь проводят на немыслимой верхотуре! Интересно, каково им приходится, когда на их деревья налетает буря?..