Чтение онлайн

Ее тут же окрестили "матерью русского солдата". Предложения от кинорежиссеров посыпались, как из рога изобилия. Пельтцер получает звание заслуженной артистки и становится примой Театра сатиры.

Когда много лет спустя к ней заявился фотограф с просьбой поместить ее фото на рекламных сигаретах для заграницы, она философически заметила: "Милый, когда я была девочкой, то мечтала, чтобы мои портреты были на афишах и в витринах. А теперь... Можно и на сигаретах. Лишь бы не на туалетной бумаге".

Конец 60-х и начало 70-х в Театре сатиры были для Татьяны Ивановны победны и радостны. Именно тогда она часто повторяла фразу "я счастливая старуха!". Она сыграла Прасковью в "Старой деве", мадам Ксидиас в "Интервенции", Марселину в "Безумном дне, или Женитьбе Фигаро", мамашу Кураж, фрекен Бок, в спектаклях "Темп 1929" и "Маленькие комедии большого дома". Наконец, тетю Тони в фееричной постановке Марка Захарова и Александра Ширвиндта "Проснись и пой!", на которой хотелось бы остановиться подробнее - ведь это не только бенефисная роль, но и точка отсчета нового витка в творчестве Пельтцер.

В 1968 году в труппу Театра сатиры была принята большая группа выпускников Школы-студии МХАТа. Среди них Нина Корниенко, которой сразу же посчастливилось сыграть Сюзанну в "Женитьбе Фигаро", а затем Каролу в "Проснись и пой!". Была она коренастой, крепкой, спортивной, по утрам занималась в группе биомеханики. С нею в спектакль приходила молодость, задор, нравственное и физическое здоровье. И хотя Татьяна Пельтцер не занималась биомеханикой, ее природная живость, подвижность, увлеченность, пластичность и жизненный опыт закономерно выигрывали в соревновании с молодостью. Стремительные проходы тети Тони по сцене, феерические взлеты по лестницам, заразительный темперамент, танцы, песни создавали в зале атмосферу праздника. Не было ни малейшего напряжения, игры в поддавки. Были только безупречный комедийный стиль, вихрь эмоций, очаровательная раскованность и свобода. Надо было видеть глаза людей на этом милом, бесхитростном спектакле.

Кульминацией роли и триумфом актрисы становится монолог о четырех пенсиях, которые она получает от четырех мужей из разных стран. ("Есть еще на свете настоящая любовь",- говорит по этому поводу тетя Тони.) Монолог этот был превращен режиссерами и композитором Геннадием Гладковым в серию аттракционов, идущих все время крещендо. Татьяна Пельтцер и Нина Корниенко играли затем этот отрывок на многих сценических площадках с неизменным успехом.

Среди множества стихотворных посланий Татьяне Ивановне в связи с этой работой, наиболее интересна эпиграмма Бориса Брайнина:

Она была звездой экрана,

Когда ходили мы под стол,

Но кто так весело и рьяно

На сцене пляшет "рок-н-ролл"?

Ужель та самая Татьяна?

Зрителям кажется, что такая, какая она на сцене, такая же она и в жизни - актриса Татьяна Пельтцер - своя, близкая, понятная, что все дается ей легко и просто. Но это все от мастерства. Именно мастерство, отточенное, отшлифованное годами, создавало ощущение ее пребывания на сцене сплошной импровизацией - настолько она была жизненна, легка, заразительна. Творческая же индивидуальность Пельтцер была сложной и противоречивой. Когда ее партнер менял мизансцену, пропускал реплики, словом, отступал от установленного рисунка, Татьяна Ивановна выбивалась из привычного состояния, не могла произнести ни слова. У нее делались, по словам коллег, "несчастные собачьи глаза". А однажды, когда актер не появился на свой выход, она вообще ушла со сцены. Пельтцер чувствовала себя свободно лишь в железно установленных привычных рамках. Связи, которые укреплялись внутри спектакля между нею и партнерами, должны были быть так же прочны, как и все в ее жизни, и вызывать необходимые ассоциации.

В партнеров Татьяна Ивановна влюблялась. Но не дай Бог было попасться к ней на язык. Точный насмешливый взгляд, неприязнь к фальши, естество перло, как трава сквозь асфальт. В душе многие ее не любили, и не потому, что она была ведущей актрисой - это само собой. Не любили за прямолинейность, за то, что резала правду-матку в глаза, за кажущийся вздорным характер. Замечательный актер Борис Новиков, которого однажды "обсуждали" на собрании труппы за пристрастие к спиртному, после нелестного выступления Татьяны Ивановны, обидевшись, сказал: "А вы, Татьяна Ивановна, помолчали бы. Вас никто не любит, кроме народа!" Новиков-то ее любил, да и она журила его ехидно, по-матерински. Но что ж поделать, если Пельтцер никогда не кривила душой и говорила только правду даже близким и дорогим. Те, кому она покровительствовала, не чаяли в ней души. Татьяна Ивановна обожала свою парикмахершу, которой везла подарки отовсюду. Боготворила Андрея Миронова, которого считала своим сыном и была неразлучна с ним с первых дней его жизни, поэтому всем надоела своими тостами за здоровье любимца и рассказами о его появлении на свет 8 марта 1941 года. Обожала смачные анекдоты, чуть ли не солдатского пошиба, и сама мастерски рассказывала их. Память у актрисы была превосходной на детали, на эмоциональные штрихи, на людей. При всей простоватости большинства своих героинь она превосходно владела такими деталями, которые почти утратились в то время - как держать веер, как им играть, как выставлять ножку в реверансе... Вспомните "Женитьбу Фигаро"! Как же это все могло сочетаться в одном человеке?

После вечера, посвященного 80-летию Георгия Тусузова, на банкете в Доме актера присутствовал патриарх эстрады Алексей Алексеев, который постоянно обращался к Татьяне Ивановне: "Танюша, а помните, в Харькове, когда ваша семья переехала в новый большой дом, Иван Романович устроил большой прием? Сидели за столом знаменитые артисты, а вы с тоненькими косичками вертелись вокруг нас и все старались обратить внимание на то, что, верно, тогда вас потрясло несказанно: вы убегали из комнаты, и вскоре раздавался шум, бульканье, страшные звуки, как будто начинал извергаться водопад - это вы приводили в действие чудо техники, унитаз! И хотели обратить наше внимание на эту новинку века". При этом сама Татьяна Ивановна сидела на столе, болтая ногами, и с упоением откусывала бутерброд с колбасой. В другой руке она держала рюмку, смотрела на Алексеева смеющимися озорными глазами и вновь была той озорной девчонкой.

Впрочем, не вновь. Она оставалась ею всегда. И в жизни, и на сцене, и в кино.

Актерам быть интереснее Пельтцер было очень трудно. А моложе - просто невозможно. Молодость на сцене - это не отсутствие морщин, а состояние души, когда невозможно удержать бьющее через край жизнелюбие. Настоящий художник, она никогда не была озабочена распространенной женской слабостью казаться привлекательнее. И все равно ею любовались, восхищались.

Александр Ширвиндт любит вспоминать, как после сдачи спектакля "Проснись и пой!" было решено сделать что-то неординарное, и Пельтцер предложила: "Полетим в Ленинград! К Миронову, в "Асторию"!" И полетели. Два дня гуляли на ее деньги, потому что "заначка" оказалась только у Татьяны Ивановны. Ей всегда можно было позвонить в 3 часа ночи и сказать: "Поехали!" Она не спрашивала куда. Только могла спросить с кем. И если компания ее устраивала, она отвечала: "Подъезжайте!"

В Швеции, в туристической поездке, Пельтцер носилась впереди всех, неутомимая и любопытная. Гид, усталая женщина, русская эмигрантка, поначалу была просто шокирована, а потом покорена стремительностью и не всегда цензурной речью почтенной артистки. С нее постепенно сошло чувство превосходства обеспеченной "шведки" над нищими русскими, и, прощаясь с ними, она плакала и тоскливо обнимала Татьяну Ивановну, а потом долго стояла на дороге, не выпуская из глаз эту чудаковатую женщину, всколыхнувшую в ней неистребимую тоску по родине, и вспоминая захлебывающийся смех старой счастливой актрисы, непринужденной как ребенок.

В 1963 году на гастролях в Париже Пельтцер жила в одном номере со своей подругой Валентиной Токарской. Из мебели - только кровать и биде. По городу ходить можно было только впятером и возвращаться засветло. Но актрисы игнорировали эти указания, посещали ночные увеселительные заведения, бродили по пустынным улицам, заглядывались на знаменитое "чрево Парижа"... Так как завтрак был в 8 утра, Пельтцер решила заказать его в номер. Сиплым от сна голосом она пробасила в трубку: "Бонжур!" В ответ жизнерадостный голос отозвался: "Бонжур, месье!" Больше по-французски Татьяна Ивановна не знала ни слова и переходила на немецкий, а Валентине Георгиевне приходилось только вздыхать о своей репутации.