Эффект Эха
Шрифт:
Но это будет потом, а пока что Оля стояла перед столом секретарши и ждала маму из кабинета директора.
Секретаршу, сутулую старушку с жиденьким, пришпиленным к трясущейся голове пучком, переживания новенькой не трогали, орудуя длиннющими, словно рапиры, спицами она вязала что-то пушистое яркое, модное и необычное, здоровалась с входящими детьми не полнимая глаз.
– Здравствуй, милый, … доброе утро… и тебе гутен морген! Проходи в раздевалку, не задерживайся. Звонок скоро.
Вокруг все казалось ярким, модным и необычным, как на страницах иностранных журналов.
Высокие двустворчатые двери хлопали, пропускали модно одетых школьников и их модных родителей. В учительскую спешили модные преподаватели.
Перила витой лестницы, что вела на верхние учебные этажи, украшали яркие новогодние гирлянды, а стены первого этажа новогодние плакаты, раскрашенные необычными флуоресцентными фломастерами.
И только в глубине холла в небольшой арке притаилась серенькая фигурка вождя. Ильич с привычным прищуром тянул руку в будущее. В московской школе он в той же позе стоял в актовом зале и был свидетелем всех торжественных событий.
Этот неяркий и совершенно обычный Ленин напоминал сейчас о прошлой жизни.
Странный ветер гулял по этажам заграничной школы, которая стояла в двух шагах от Бранденбургских ворот, от бывшей Стены и от развернувшейся неподалеку рождественской ярмарки. Ветерок этот дурманил голову запахом алых глазурных яблок на палочках, жареного миндаля в кулечках и сахарной ваты.
Только все эти чудеса Олю не радовали.
И когла директор школы приоткрыл дверь в новый класс и подтолкнул девочку вперед:
– Заходи!
Она чуть ли не споткнулась, перешагивая порог, опустила голову и зажмурилась. Она ощущала на себе множество любопытных взглядов, а потом услышала голос:
– Ребята, познакомьтесь с новой ученицей. Как тебя зовут, милая девочка?
Оля, готовая провалиться, прошептала свое имя.
– А меня – Елена Андреевна, я твоя учительница химии и классный руководитель.
«Милая девочка» вспыхнула до ушей, но голову так и не подняла.
И тут послышались шушуканья и смех с задних парт.…Как же стыдно.
– Дальше…., – раздался голос по ту сторону двери, – вспомни первые знакомства.
Несколько дней с ней никто не разговаривал. Потом, спустя годы, она будет вспоминать это время как самое тяжелое в своей жизни. Девочки шептались и обходили ее стороной, хихикали, разглядывая старомодную школьную форму: коричневое платье, черный фартук, белый отложной воротничок. «Совок» – именно так, по мнению местных, одевались настоящие лохи, только-только командированные.
«Она с бывшего Союза» – означало, перед тобой «кукла для битья». Насмехайся, игнорируй, « не водись», пусть привыкает! Пускай походит с мамой по магазинам и купит что-то приличное, а потом посмотрим.
В этой школе не было формы. Негласно разрешали темный низ, светлый верх, но так одевались только младшие и средние классы. В старших царила анархия, наряжались, кто во что горазд, учителя не вмешивались. За слишком короткой юбкой или пестрой блузой часто стояли родители дипломаты или сотрудники госбезопасности. А с ними разговор короткий.
Но одно дело вытерпеть насмешки в классе, другое дело в странной форме ехать в заграничном метро. Родители Оли получили служебную квартиру в центре города, а не в посольском квартале, и каждое утро девочка спешила по берлинским улицам на остановку школьного автобуса или спускалась в подземку.
Это сейчас японские аниме сделали фартук и гольфы супер модными, а в девяносто втором, спустя год после падения Стены, школьницу в монашеском платьице немцы принимали за сектантку.
Поэтому Оля доверху застегивала пальто, пряча под ним унылый наряд.
Но и это было не самым страшным!
Ей попался наглый и задиристый сосед по парте, привыкший сидеть один, Сашка Никитин разваливался на ее половину стола, отталкивал Олины учебники, а когда они падали, мерзко хихикал, вместе с ним хихикали все его друзья. Оля нагибалась, клала книжки на место, а потом снова и снова нагибалась, боясь поднять руку и нажаловаться учителю. Жалкий вид новенькой и ее слезы Никитина только подзадоривали, и однажды после уроков, когда не живущие при Посольстве школьники собирались в автобус – ехать по домам, он устроил Оле настоящую травлю.
– Нос—картошка! Нос-картошка! Посмотрите! У новенькой нос картошка! – Никитин прыгал вокруг Оли, словно наглая обезьяна и на «замолчи» « пожалуйста, отстань» не обращал внимания, ему нужна была публика. Девочка не понимала, почему у нее «нос – картошка», нос как нос, капельку вздернутый и все.
Дразнилка быстро собрала зрителей, кто-то ехидно ухмылялся, кто-то гаденько подпевал. И подпевал становилось все больше.
«Нос- кар-тош-ка!» – звучало уже со всех сторон. Оля сжалась у окна автобуса, она мечтала провалиться сквозь землю, исчезнуть.
И тут произошло первое чудо.
– А у тебя как огурец! Заткнись уже, придурок!
Какой-то старшеклассник (Оля не посмела взглянуть на него), направляясь в конец автобуса, толкнул дразнящего Никитина, – дай пройти!
И Никитин сразу сдулся, затих, словно весь дух из него эти слова вышибли. И его подпевалы тоже замолчали, отвернулись от Оли, отвлеклись.
На следующий день Оля ехала в школу и очень боялась продолжения, маме она ничего не рассказала и твердо решила пожаловаться классной на Никитина, но травля волшебным образом закончилась, нос перестал быть «картошкой» и учебники с парты больше не падали.