Чтение онлайн

Иван смутился, покраснел — хорошо ночью не было видно — и промямлил:

«Так, пришло на ум, к случаю — словно о нас написано».

Несколько минут шли молча. Потом спросил: «Не понравились?».

Стихи были его. Он сочинил их, когда они кружили в танце, нараспашку удивившись этому сам.

«По сравнению с Блоком, конечно, так себе, но заморочить голову восторженной дурочке можно». Татьяна произнесла это как бы в задумчивости и на это раз без насмешки. Сабанеев решил, что хватит на сегодня прекрасного, в смысле поэзии, и пора переходить на прозу.

Подошли к последней из пятиэтажек, вытянувшихся в линию, вдоль крутого склона.

«Вот мой дом, — произнесла Татьяна и неожиданно с волнением зашептала: — Ты постой тут минут пять, подожди, я поднимусь, а там видно будет. Хорошо?»

Он не понял, почему она шепчет, но на всякий случай просто молча кивнул, и она исчезла в подъезде. Стало прохладно, и Иван поежился, так как был в одной рубашке.

«Черт те что. Опять смеется, что ли?»

Но нет. Скрипнула балконная дверь на четвертом этаже, и тихий голос позвал его, назвав номер квартиры.

Два раза приглашать не пришлось. Сабанеев не взбежал, а взлетел по ступенькам и, оказавшись в квартире, стал довольно бесцеремонно раздевать Татьяну, жадно тиская ее аппетитное податливое тело. Ночь прошла в режиме необузданной взаимной страсти.

Не было участка тела Татьяны, не обласканного Сабанеевым, изнемогавшим от длительного воздержания. Татьяна, содрогаясь в волнах оргазма, причем множественного, стонала и сбивчиво шептала, что она не такая, если он так думает. Это она делает в отместку мужу, которого застала накануне в постели с какой-то шлюшкой. И пусть он, Иван, не воображает — это не они с моряком сняли их в ресторане, а наоборот. Но эти откровения были потом, а сначала — восхитительные ласки, от которых у Ивана кружилась голова, счастливый и благодарный смех Татьяны, расцарапанная в истоме спина и моменты такого слияния, что, казалось, они невесомы.

«Это, конечно, интересно и поучительно, — думал про себя Сабанеев, принимаясь в пятый раз, — но не принципиально».

Неважно, кто кого снял, если он не мерзнет в одиночку на казенной койке в замызганной общаге, а блаженствует в уютной квартире на роскошной тахте в обнимку с женщиной.

Да еще с какой женщиной.

Но хорошее кончается быстро. Забрезжил рассвет, они распрощались. Были еще встречи, но без очарования первого вечера, а потом все как-то заглохло само собой, как прекращается подобная связь...

Стоял июнь 1991 г. Он был знойным в этот год, но это не мешало возлияниям, тем более повод был очень важный. Отряд вступил в борьбу за «будущее России», как навеял не прекращающийся уже шестой год «ветер перемен». Будучи в командировке, Сабанеев со своим отрядом прикрепился к местному избирательному участку. С утра, в день голосования, они купили у шинкаря много спирта и в перерыве между стаканами Сабанеев сагитировал всех голосовать за Ельцина.

«Вот чего ты хочешь?» — обратился он к Александру Пантыкину.

«Водки, — озорно сказал тот и добавил: — Без ограничений!»

«Будет. Боря обещал. Так, с тобой разобрались».

Но Пантыкин не унимался: «А закуски?»

«А это что?» — показал Сабанеев на кооперативную колбасу, купленную накануне.

«Дорогая» — вступил в разговор водитель Юрка Воронин. — По два двадцать бы».

«Прицепом пойдет, к водке», — нашелся Сабанеев.

«По рукам!» — ударил его по ладони Пантыкин. Выпили...

«А вы?» — повернулся Иван к Александру Спирину и Юрию Воронину.

Ответил Спирин, который еще не успел дойти до состояния жевания соплей в стакане: «Воли, как у Махно!» Он произнес это с такой интонацией, словно это был вопрос жизни или смерти.

Интересный тип был этот Спирин. Роста небольшого — метр шестьдесят, не более, широколицый, с густой, слегка вьющейся шевелюрой цвета соломы и такого же цвета усами, с загибающимися вниз, как у запорожского казака, концами. Этим сходство с запорожцем и ограничивалось. Работал он помбуром у Пантыкина и был предан ему, как собака.

...Требование воли очень озадачило Сабанеева.

«Надо же, как глубоко копает, жилодер. Даром, что принял на грудь», — подумал он и стал крутить Спирину пуговицу на рубахе:

«Ну, какой Махно, Саня, сейчас же тебе не восемнадцатый. А впрочем, Ельцин обещал свободу на всю катушку».

Вопрос был улажен, но тут в разговор вклинился Воронин. Он стал на чем свет склонять Меченого (подпольная кличка Горбачева). Говорить он старался внятно, как пытаются пройти по прямой в медвытрезвителе при освидетельствовании, но спирт сделал свое дело. Вместо «Меченый» у него выходило «Леченый» и окружающие долго не могли понять, что ему надо. А когда разобрали, то Иван Сабанеев успокоил Воронина, объяснив, что Горбачева в списках нет, а после выборов его, может, вообще ни в каких списках не будет, чем очень обрадовал Воронина. Тот сразу согласился голосовать за Ельцина.

«Теперь краткая инструкция, товарищи электорат, — сказал Иван, блеснув модным словечком. — Голосование у нас тайное и я не смогу подсказать, если у кого-то перемкнет.

Запомните три лозунга: «Ельцин — это водка и колбаса по два двадцать! Ельцин — это свобода воли! Ельцин — это долой Горбачева! Ферштейн?»

С тем и отправились на избирательный участок.

Но Спирин, даже пьяный, оказался себе на уме. Он проголосовал за Махно. Иначе бы не был Спириным. Затем, в знак протеста против забывчивости начальства (мысль о затяжке в присвоении ему квалификации бурильщика грызла нутро), он облевал урну для голосования и заснул в кабинке с чувством выполненного долга. Гражданского! Поднявшийся скандал уладили, сунув председателю литр спирта, а неудавшегося террориста — председатель муссировал версию, что Спирин хотел сорвать выборы дорогого Николая Ивановича Рыжкова, — поволокли домой. Сабанеев подивился политическому предвидению местной власти.

«Надо же. Они уже знают, кого здесь изберут», — думал он. Обратно возвращались шумно, таща чуть не волоком Сашку Спирина, а по приходу кинули его на постель и продолжили застолье. Конфликт на выборах несколько отрезвил, поэтому выпили по полстакана неразведенного спирта и затянули грустную песню: