Двери весны
Шрифт:
Я сказала, вытирая слезы.
– Ничего, Динка, ничего. Ну что же теперь. Во Дворах тоже живут! Есть хочешь? А пить? Пойдем накормлю. У Сквера яблоки поспевают и вишня.
Мы с девочкой пошли мимо нашего дома в скверик, где я всегда любила гулять с мамой и папой. Обычно мама и папа медленно шли под ручку по аллее, а я носилась по траве, забиралась на невысокие развилки яблонь, за что мне и попадало от папы - он боялся всяких "мальчишеских" выходок - за меня боялся. После Качелей я ни разу туда не ходила - почему-то мне казалось, что мне надо быть только во дворе. Мы прошли мимо Августины Михайловны, которая семенила к подъезду с авоськой. Я поздоровалась, и как всегда, меня не заметили.
– Ну вот, и так всегда, - пояснила я моей спутнице.
– А тебя она видит?
– Неа, - помотала головой девочка.
– А тебя тоже заколдовали в невидимку?
– Нет, я сама себя такой сделала. Зачем людям меня видеть?
Мы вышли к переходу.
– Надо посмотреть сначала налево, потом направо, не идут ли машины, - сказала я.
Девочка засмеялась.
– Ну ты даешь. Нам никакие машины не страшны!
Правда, дорога и так была пуста, и мы оказались в скверике. Здесь гуляли пары, тетеньки с собаками, играли дети. Девочка повела меня к лужайке, заросшей елками, кленами, сиренью. На развилке клена - я бы сказала, ох как высоко, мне туда и не долезть, - сидел большой мальчик (или дяденька, я так тогда и не поняла). В клетчатой рубашке и зеленых штанах. Увидев нас - а он нас тоже увидел!
– мальчик спрыгнул с клена и помахал нам рукой.
– Подожди тут, я у него попрошу еды, это Сквер, он хороший, - выпалила скороговоркой девочка из сирени. Я осталась в стороне, девочка быстро подошла к Скверу, и они о чем-то говорили, только вот слова не произносили - я просто чувствовала, что говорят. Как Барсик со мной примерно. Сквер подошел ко мне и положил руку мне на плечо.
– Дина, ты не бойся, - сказал он. Ой, а рта-то он не открывал, и слов не произносил. Ну точно как Барсик, но слова звучали в голове.
– Я не боюсь, - начала я вслух.
– А, словами хочешь? Ну давай словами, - заговорил и он.
– Короче говоря, не бойся. Я угощу тебя яблоками, их ты сможешь есть, они вкусные. Приходи ко мне всегда, когда только захочешь.
– Куда к вам? То есть к тебе? Ты где живешь?
– Тут живу.
– Прямо в скверике?
– Я и есть Сквер.
– А, я думала это кличка. Я в фильме видела, что у плохих ребят бывают клички...
– Нет, я просто Сквер. Ты ради мамы осталась, я знаю. Но нельзя же все время только во дворе быть, ты ко мне тоже приходи.
– А почему мама меня не видит?
– спросила я.
Сквер вздохнул.
– Так вот получается, что не видит.
– А почему ты меня видишь тогда, и ее, - я мотнула головой в сторону девочки из сирени.
– Зато меня самого никто не видит, - засмеялся он.
– Из людей.
– А мы?
– Ну какие же вы люди!
– Дурак!
Потом, когда мы втроем долго сидели на лавочке под елью и говорили, я взяла "дурака" обратно. Сквер и девочка из сирени объяснили мне, что да, они не люди. И я теперь тоже как они. Они объяснили мне, что качели меня убили - то есть, конечно, не убили по-настоящему, но мои родные думают, что меня больше нет. Что на самом деле надо было идти с Теткой, но вот теперь я осталась во дворе. Что такое бывает, что остаются.
– А вы тоже так, да? Остались?
– Нет, мы-то нет, - терпеливо объяснил Сквер.
– Мы так и были. Но ты не бойся, ты научишься всему, что мы умеем...
– А как ты по деревьям так высоко лазишь?
– встрепенулась я.
– Вот, и этому научу!
Я заплакала:
– Я хочу жить с мамой...
У мамы и папы через два года родился Сережа - мой брат. Я все время смотрела за ними. Когда мама ходила с животом, они с папой часто гуляли по скверику Сквера. Я сидела на дереве, а они мирно проходили подо мной, о чем-то тихо разговаривая. Я прыгала с самой высокой развилки (совсем не больно) и шла рядом, слушала, смотрела на их лица. У подъезда я их тоже караулила. И бабушку провожала в магазин. Потом мама и бабушка по очереди стали гулять с коляской. Я подходила к коляске и смотрела на Сережу, даже трогала его. Когда он стал побольше, то я увидела, как он мне улыбается. Он меня видел!
Дворик
Прямо посреди моего двора стоит тополь, а палисадники обсажены сиренью, белыми розами и боярышником. На детской площадке с ржавой горкой - высокая трава. Такой же двор рядом и у Рябины, только горка не такая ржавая и качели еще скрипят. А мой двор огорожен с одной стороны помойкой, где мусор вываливается из ящиков, а с другой выходит на котельную. Рано утром, до дворника, я иду собирать мусор. Не скрываясь. Если кто и бывает на улице в этот ранний час, то не обратит внимания на бомжа, похожего на тень, который, ворча и бормоча что-то себе под нос, наклоняется за очередной бутылкой. Все это я медленно отношу в помойные ящики, и когда люди идут на работу, меня уже не видно.
Качели в моем дворе висят на одном тросе, никто уже давно на них не качается. С горки тоже никто уже давно не катался - детей во дворе и нет. Иногда по ночам сюда приходят пить пиво, и тогда возле горки вся трава усыпана бутылками и окурками, пластиковыми стаканами. Еще к горке иногда приходят курить разные девушки. Одни кладут на траву большие доски в сумках - они называют это "планшеты", усаживаются на ржавые ступени, а кто-то из них стоит перед подругами, размахивая сигаретой. Другие приходят без "планшетов" и на ступени не садятся, стоят втроем около горки и разговаривают. Я не всегда слушаю их разговоры - там много имен и других слов, которых я не понимаю. Но один разговор я запомнил.
– ...Обязательно лесу надо плеснуть водки, - говорила одна из трех подруг.
– Тогда он выведет и даст грибов и ягод...
– Ну, это язычество, - сказала другая.
– Еще и ленточки на березку вешать, ага!
– Язычество не язычество, так все делают, и правда - я на себе проверяла.
– Да ну, - вступила третья.
– Это жертвоприношение духам.
Потом они что-то долго говорил о духах и о язычестве, в руках у них появилась бутылка пива из сумки.