Душа Пандоры
Шрифт:
– Гея свидетельница, я этого не хотела, но утром вместе с Искрами Гермеса или Ириды придется послать весточку сестрам Грайям.
Что-то в голосе пророчицы заставило Деми насторожиться.
– Почему утром? – вырвалось у нее.
– Вижу, ты разделяешь мое нетерпение, – усмехнулась Кассандра. Поморщившись, неохотно пояснила: – С тех пор, как Нюкта, богиня ночи, примкнула к Аресу, Эллада будто разделена на две половины. Днем, пока царствует Гемера, мы в безопасности, но ночью… Порой уродливые куклы Ареса отправляются на охоту, и тогда настает пир химер.
Деми вздрогнула. Химеры… Полулюди со звериными частями тела, твари, словно выдуманные чьим-то воспаленным рассудком. Даже то, что она видела их своими собственными глазами, не мешало принимать их за сон. Несомненно, кошмарный.
– Разве им недостаточно тех, кто сражается в Эфире?
– Обычные люди для химер словно куклы, их легко сломать. Легче, чем Искр и хорошо обученных воинов. А потому, пока армия Нюкты царствует в Алой Элладе, в безопасности не будет никто. Все, что нам остается, – молить богов и дожидаться рассвета.
Деми прикрыла глаза. Рассвет для эллинов был освобождением, для нее – огромным шагом назад. Ластиком, стирающим самые важные, самые ценные воспоминания. Жаль, с ней не осталось блокнота, который рано утром дала ей мама. Деми бы написала себе, утренней и не помнящей ничего, краткие послания. Например, «не позволять Никиасу себя задеть и постараться понять, каков он настоящий под всеми своими масками», «подружиться с Ариадной – она очень милая и, кажется, единственная, кто по-настоящему за меня переживает». А еще – «хоть раз рассмешить Харона, чтобы узнать, способны ли бессмертные проводники душ улыбаться». Правда, ей самой сейчас было не до улыбок.
Стук в стену (здесь не ставили дверей) заставил Деми вздрогнуть и резко распахнуть глаза. На пороге стояли косматые старухи с седыми волосами. Было заметно, что они не слишком-то рвались жить среди людей. От них прямо-таки несло рыбой и тиной. Однако Деми в ужасе воззрилась отнюдь не на их прически или видавшие виды, словно сшитые из потрепанной серой мешковины балахоны.
У всех трех не было глаз.
Их отсутствие старухи не спешили маскировать повязками и лентами. Сперва показалось, будто эти жуткие черные впадины – и есть их глаза. Огромные, они смотрели прямо на Деми, через ее глаза – внутрь ее души. Рыскали там, точно голодные звери. Искали вкусные косточки – то ли секреты, то ли грехи.
Глаз – один на трех – все же обнаружился в руке самой высокой и самой старой старухи. Хрустальный, он был медальоном нанизан на серебряную цепь. Старуха повела им в воздухе и, шамкая, произнесла:
– Где та, о которой ты нам рассказывала, Кассандра?
– Где-где? – выхватывая глаз-медальон, подалась вперед другая.
– Где Пандора? – прошамкала третья.
Деми вжалась в стену, но пророчица осталась невозмутима.
– А вот и отправленная утром весточка…
– Что говоришь? – глуховато спросила высокая старуха.
– Говорю, я еще не рассказывала вам о Пан… А впрочем, неважно. Я рада, что вы пришли.
Пока Кассандра рассказывала сестрам об амнезии Деми, Ариадна шепнула ей на ухо:
– Не думаю, что вас будут представлять друг другу, так что представлю я. Итак, седые от рождения сестрицы Грайи. Самая худая, почти истощенная – это Дино. Самая дряхлая – Пемфредо. Энио – с самым зловещим выражением лица. Они колдуньи и, как ты, наверное, уже догадалась, провидицы. Могут видеть грядущее и даже не сбывшееся.
– Это как?
Ариадна вздохнула.
– В одну из прежних моих инкарнаций они уже врывались вот так в пайдейю. Радовались, что мы наконец отыскали Пандору. И мы радовались, а зря. То ли колесо судьбы не сделало нужный поворот, то ли одна из нитей мойр была не вовремя обрезана, то ли что-то иное мне помешало… Как бы то ни было, я так тебя и не нашла, но до конца жизни жила этой надеждой, что еще один день, что вот-вот…
Деми будто током пронзило. Каково это, положить на алтарь всю свою жизнь ради призрачной надежды? И той, что заключена в древнем пифосе, и той, что олицетворяли поиски Пандоры…
– Ты хоть успевала… жить? – сдавленно спросила Деми.
Ариадна отвела взгляд.
– Поживу, – с пылом, что не слишком вязался с ее мягкой натурой, после недолгого молчания сказала она. – Когда небо над головой перестанет быть алым. Все свои жизни, Деми, я живу ради этого дня. Потому я так тебе рада.
Деми смотрела на нее во все глаза. Ариадна едва ее не благодарила. Ту, что все это и начала.
Грайи принялись вертеть Деми как куклу, жадно ее разглядывая.
– Не помнит, значит, – прошипела Энио.
Ей не достался глаз, а потому старуха решила, что имеет полное право щипать Деми за щеки. Болезненно. Очень болезненно. Деми едва сдержалась, чтобы не сбросить с силой ее руку со своих щек. Стоило ли гневить колдуний?
Положение спасла Ариадна – просто молча заслонила ее собой. Энио, разочарованно кривя губы, отступила. Ни дать ни взять ребенок, у которого отобрали новенькую игрушку.
Грайи загалдели, перебивая друг друга:
– Барьер вижу…
– Заслон…
– Скрепы на памяти…
– Замки и цепи…
– А под ними – тьма…
– Тьма…
– Тьма…
Деми вздрогнула. К счастью или к сожалению, но размытые фразы – все, чего удалось от них добиться. Кассандра выглядела разочарованной.
Грайи наконец ушли, и дышать стало легче.
– Закрывайте окна барьерами, – приказала пророчица. – Ночь идет.
Глава седьмая. Перед рассветом
Переход к ночи оказался стремителен. День погас, словно кто-то выключил лампочку на небе. Свет, наполняющий воздух, просто потух. Кассандра объяснила это тем, что Гемера-День, что вместе с Гелиосом-Солнцем была на стороне Зевса, с матерью Нюктой старалась не встречаться. Как только приходило время ночи, Гемера исчезала, забрав с собой дневной свет, и без того искаженный вечно алым небом.