Чтение онлайн

– Жаждущая Инна!

На амвон взошла крупная женщина лет тридцати с парой чёрных девчачьих косичек. У неё были некрасивые очки в пластмассовой оправе. Взяв женщину за плечи,

Глашатай развернул её к толпе. Тут Олег в первый, но не в последний раз за вечер усомнился в ясности своего рассудка. Как он успел заметить, женщина была высока… и всё-таки ниже Глашатая на полголовы.

«Он растёт», – произнёс холодный голос в голове Олега. Голос незнакомца.

– Жаждущая Инна, – обратился пастырь интимным тоном. – Поведай нам о своём Изъяне.

Инна уставилась в пол.

– У меня наследственная близорукость, – пискнула она. – Минус семь. Она прогрессирует.

Глашатай Давид сочувственно кивал на каждое слово, а Олег не мог не думать о его тонких паучьих пальцах, смакующих мясистые плечи женщины, мацающие их, как тесто.

– Готова ли ты принять Благодать?

– Да… – сорвалось с её пухлых губ. – Да, о да.

– Тогда ты знаешь условие. Покаешься ли ты перед Кругом в своём самом страшном Грехе? – спросил Глашатай ещё тише, но так, что услышали все.

Инна медлила.

– Ибо нет места Истине в сердце, где живёт Ложь, – увещевал Глашатай мягко, но настойчиво. – Нет места Благодати в голове, где поселился Грех.

Инна зажмурила глаза и сделала шаг вперёд. Она решилась.

– Когда я была девочкой, я подсматривала за родителями, как они делали секс. – По толпе пронёсся вздох. – Я вожделела… Я вожделела своего отца. Поэтому я слепну. – Она всхлипнула. – За это мне наказание.

– Зрение вернётся к тебе, Инна, Жаждущая Истины, – сказал Глашатай кротко. Он притянул её к себе и поцеловал в щёку. Из-под век женщины потекли слёзы.

Затем Глашатай Давид порывисто отошёл в сторону. Повернулся спиной к толпе. Его голова упала на грудь. Он казался Олегу скверным ярморочным фокусником, однако зал замер в предвкушении.

Ударил гонг. Плечи Глашатая мучительно вздрогнули. Он поднял руки к груди и было похоже, что он пытается её расцарапать. Несмотря на эхо гонга в ушах, Олегу послышался другой звук – слякотный, рвущийся, как будто что-то лопнуло. Ванна, в которой умер наркоман, вновь предстала перед его мысленным взором. Плечи пастыря вздрогнули сильнее. Потом он повернулся, простирая к собравшимся правую руку. С его пальцев свисало нечто, напоминающее два длинных и плоских медицинских жгута. Они слабо шевелились. Зал ахнул – не от отвращения, а в экстазе.

Олег подвинулся, выбирая лучшее место обзора для камеры.

Не опуская руку, Глашатай направился к Инне. Та взирала на происходящее с выражением, которое Олег не мог угадать.

Когда Глашатай подошёл к женщине вплотную, «жгуты» принялись извиваться энергичнее. Просто колошматили воздух. В их движениях алчность сочеталась с целеустремлённостью. Взяв свободной рукой Инну за затылок, Глашатай поднёс «жгуты» к её лицу. Инна вновь зажмурилась.

– Один для головы, – объявил Глашатай в перерывах между ударами гонга. – Второй для сердца.

Черви – не чем иным эти полоски плоти не являлись – легко коснулись кожи женщины, будто пробуя на вкус. Распробовав, один паразит скользнул по губе Инны в ноздрю («Для головы», – повторил Олег про себя и поёжился), другой шустро вполз в приоткрытый рот. Глашатай отпрянул.

Женщина издала испуганный вздох, больше напоминающий короткий крик. Её затрясло, будто через тело пропустили слабый ток. На подбородок выкатился пузырик слюны. Краснота залила лицо. Глашатай пристально наблюдал за происходящим. Зал безмолвствовал.

Так продолжалось около минуты, после чего дрожь унялась, дыхание выровнялось. Инна несмело открыла глаза и часто заморгала. Её руки вспорхнули вверх. Пальцы обшаривали лицо. Она выглядела ошеломлённой.

А затем женщина сняла очки, и с её губ сорвались два слова:

– Я вижу.

«Ну, разумеется, – подумал Олег. – А мой автонавигатор говорит голосом Гарика Харламова». Несомненно, женщина была подсадной уткой. Хотя, надо отдать должное, она великолепно справлялась с ролью прозревшей. Его такими фокусами не проведёшь, а вот остальных…

– Я вижу! – воскликнула она, и толпа взорвалась восторженными воплями. Жаждущая Инна (или уже Сестра Инна?) сорвала и принялась комкать в кулаке уродливые очки. О её недавнем приступе напоминал лишь румянец на щеках.

Под одобрительный шёпот она вернулась в зал, а Глашатай вызвал из толпы следующего «добровольца». Им оказалась миниатюрная костлявая девица, которая призналась в том, что брала «откаты» за совершение сделок на предприятии, на котором работала в отделе закупок. Трюк с червями повторился, поле чего новообращённая объявила о том, что мучавший её последние шесть лет артрит (ещё одна болезнь, наличие которой не определишь на вид), исчез. Олег представил, как Глашатай «исцеляет» кого-то от импотенции и демонстрирует пастве удачный результат.

Шутка не позабавила его, как он ожидал, а лишь усилила тревогу. Глашатай продолжал расти. Олегу всё труднее становилось списать это на ошибки восприятия. Он ясно видел, как растянулась некогда свободная одежда Глашатая. Давид превращался в Голиафа.

«Если он не остановится, то порвёт её, как Халк», – подумал он и тут же себя одёрнул. Люди не вырастают до размеров игроков НБА за полчаса. И за час не вырастают. Это всё…

«Ошибки восприятия», – отрезал внутренний голос.

Девицу с артритом сменил Жаждущий Яким – бородач с пропитой физиономией, – у которого отсутствовали пальцы на левой руке. Продемонстрировав всем свой Изъян, он сознался в лжесвидетельстве на судебном процессе по делу об изнасиловании несовершеннолетней. Если это признание было бы правдиво, отметил про себя Олег, то бородач заслуживал своё увечье. Ему сделалось любопытно, как выкрутится Глашатай, когда затея с исцелением инвалида провалится.

Глашатай, однако, не собирался отступать. Под удары гонга он проделал знакомые манипуляции, и – «Один для головы, другой для сердца» – запустил червей в бороду и усы Якима. Глядя на их возню в спутанных, как проволочная спираль для посуды, волосах Жаждущего, Олег понял, что никогда больше не станет есть суп с лапшой.

Через рот и нос паразиты внедрились в Якима, после чего последовал приступ дрожи, который длился дольше, чем у всходивших на амвон до него. Сектанты пришли в оживление и стали закрывать Олегу обзор. Ему пришлось подниматься на цыпочки, как зрителю на концерте поп-группы, которому впереди стоящие мешают видеть, что творится на сцене.