Дрянь
Шрифт:
Ну… Да не впервой мне сталкиваться с подобным.
– Сегодня так свежо. Прогуляемся перед завтраком? – проговариваю тихонько.
Хотя ответа на вопрос и не жду. Просто хватаюсь за ручки кресла-каталки и беру направление на улицу, посвятив следующие полчаса очередной безмолвной прогулке.
– Ты ведь поливаешь фиалки во внутреннем дворике? – прерывает затянувшееся молчание мама. – Бобби их так любит. Жаль, если завянут из-за засухи, – качает головой, наряду с удручённым вздохом.
Мы останавливаемся посреди тополиной аллеи. И не только потому, что я немного устала, намотав шесть кругов по обширной территории реабилитационного центра. Несмотря на то, что этот вопрос она задаёт мне почти каждую субботу, от прозвучавших слов противно щемит сердце. Дышать ровно не получается, как бы я ни старалась. Мне требуется кратковременная пауза, чтобы прийти в себя и вернуть лицу маску былой беззаботности.
– Конечно, мама, – вру ей безбожно, наконец, собравшись с духом.
Давно уже нет никаких фиалок, как и самого дома. Мне пришлось продать всё ценное, что у нас только было, дабы хватило на оплату лечения и содержания матери в этом месте. Но и не это самое страшное в моей лжи. Бобби… Роберт Агилар – мой отец, умер два года назад. Сердце самого дорогого мне мужчины банально не выдержало страшного диагноза, поставленного докторами для его жены. Как говорится, беда не приходит одна. Так и с нами случилось. Поначалу я ей объясняла, но потом… Проще согласиться.
– Муаровые не любят много влаги, – продолжает развивать тему о цветах мама, развернувшись ко мне полубоком. – А вот белые – наоборот. Их надо поливать обильнее. Ты ведь именно так их поливаешь, да Софи? Тигровые хорошо тянутся к солнечному свету, их надо понемногу разворачивать каждые три дня… – резко замолкает и манит к себе пальцем, чтобы я приблизилась.
Безоговорочно склоняюсь над ней, ожидая дальнейшего. А скупая улыбка на мамином лице тем временем меркнет. Всего какую-то долю секунды она смотрит на меня так пристально, будто впервые видит. А потом…
– Дрянь! – срывает с её уст отчаянным воплем.
Моё лицо обжигает хлёсткая пощёчина.
И ещё одна. И ещё…
– Дрянь! Дрянь! Дрянь! Это из-за тебя все фиалки завяли! Почему ты не пускаешь Бобби меня навестить?! Дрянь! Дрянь! Какая же ты дрянь!!! – истошно кричит мама, вцепившись в мои волосы.
А я… Я просто позволяю ей делать всё, что вздумается. Не дышу даже. Нет, я не пребываю в шоковом состоянии, или что-то вроде того. Просто каждый мой новый вдох сравним с тем, будто стеклянная пыль в лёгкие проникает. Невыносимо больно. Лучше вовсе не шевелиться.
– Софи! – реагирует на случившееся прогуливающаяся неподалёку от нас Ханна. – Мария!
Минуты не проходит, как она подоспевает к нам. И не одна. Вместе с ней – два медбрата, один из которых безжалостной хваткой сковывает мамины руки, пока другой вкалывает ей успокоительное. Серые глаза закрываются очень быстро, а участившееся дыхание пациентки реабилитационного центра выравнивается, постепенно превращаясь в тихое сопение. Её увозят от меня, а я остаюсь где была, не в силах двигаться в ближайшее время хоть куда-то. Единственное, на что меня хватает – усесться на лавочку неподалёку.
– Вы в порядке, мисс Агилар? – участливо интересуется ещё одна из подошедших.
Та самая медсестра, которую мы встретили при входе в здание, обеспокоенно осматривает меня с ног до головы. Я вижу застывшее сожаление на её лице. Наверное, именно поэтому улыбаюсь в ответ невообразимо бодро, будто и не случилось со мной ничего такого буквально только что.
– Ей становится хуже, – отпускает мрачным замечанием Ханна, провожая взглядом удаляющихся медбратьев, сопровождающих мою маму.
Я это и без неё знаю, поэтому не считаю нужным говорить что-либо в ответ.
– К сожалению, действие последней химиотерапии – не настолько длительно, как было спрогнозировано, – подтверждает медсестра.
В добавление она интересуется: нуждаюсь ли я в чём-то, с учётом сложившихся обстоятельств, и, как только когда получает от меня заверения о том, что “всё в порядке” – удаляется из виду. Я же некоторое время продолжаю сидеть на лавочке, бестолково рассматривая линии на собственных ладонях.
Закурила бы, лучше, если честно…
Но нельзя здесь.
А ещё лучше – кричать во всё горло. Выплеснуть таким образом хотя бы отчасти скопившиеся в душе отчаяние и безысходность. Ведь посланные в молчаливый космос тысячи моих молитв до сих пор остаются безответными.
Но и это тоже нельзя.
Жаль…
– И всё равно, Софи – это самая паршивая идея из всех: отложить получение диплома, взяв академический, ради пары сотен дополнительных фунтов в неделю, – негромко бормочет соседка по комнате. – Остается всего каких-то полгода, а потом ты сможешь получить нормальную работу. Со временем, сможешь обеспечить свою маму всем необходимым. А так… Совсем никаких вариантов не останется, – заканчивает с неприкрытой грустью.
И вот что сказать?
– Как человек с двумя здоровыми почками может говорить, что у него нет совсем никаких вариантов на получение денег? – отшучиваюсь первым пришедшим в голову. – Я и с одной могу прожить, если что, – пожимаю плечами, невольно задумавшись о вреде курения.
Эта пагубная привычка появилась у меня сравнительно недавно.
– Скажешь тоже, – округляет глаза в напускном возмущении Ханна.
– А что? Раз уж быть содержанкой я не смогла – вполне хороший вариант, – зеркалю ей невозмутимо.
Девушка выпучивает глаза ещё больше и тычет локтем мне в бок, а после поднимается со скамейки, утягивая следом за собой.
– Идём, выпьем стаканчик того мерзопакостного кофе в автомате через дорогу, а потом вернёмся в центр, – предлагает она, кивая в обозначенном направлении.
Поскольку на самом деле прямо сейчас я действительно не готова вернуться к матери, предложение приходится весьма кстати. Впрочем, и не сомневаюсь, что именно по этой причине Ханна и предлагает мне немного отвлечься, прежде чем я проведу остаток дня у постели тяжело больной.