Чтение онлайн

Я так глубоко вник в свои планы использования карабина, что позабыл обо всем на свете и не заметил, как нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел, который потряс всю синагогу. Стекла окон посыпались. Ребят, стоявших и сидевших вокруг меня, как ветром сдуло. Старик ребе от страха и неожиданности свалился на пол.

Только через несколько минут он пришел в себя, посмотрел, все ли ребята целы. Подошел с опаской ко мне, хотел было схватить за ухо, но, увидев прислоненный к стенке карабин, из дула которого вился дымок, остановился и Дрожащим голосом закричал:

– Что ты, байстрюк, мне сюда притащил? Ты же мог меня убить! Пуля пролетела мимо моего уха. До сих пор в голове шумит. Глянь, молитвенник прострелил. Вот видишь черную дырку, дурная твоя голова? Что ты натворил, сукин сын, бандит! Ну что мне с тобой делать? Испортил священную книгу. Грех великий падет на твою дурную голову! И ты этот грех не искупишь восемнадцатью молитвами. Будешь наказан богом. Немедленно убирайся отсюда со своей пугалкой. И без отца не приходи! Убирайся вон отсюда!

И в таком духе он чихвостил меня несколько минут подряд, без перерыва.

Что ж, убраться – так убраться. Меня этим не испугаешь. Но плохо то, что мне придется привести в хедер отца. Я неторопливо спрятал карабин под пиджак и медленно покинул мое учебное заведение.

Не успел я дойти до угла, как меня нагнали все ребята. Они убежали, желая меня сопровождать и еще раз рассмотреть мою находку.

Ребе выбежал за своими учениками, звал, угрожал всех отлупить, но ничего ему не помогло. Нужно ведь быть крепче железа, чтобы высидеть до обеда и долбить в затхлом подвале синагоги Талмуд, в то время как появилась такая возможность прощупать, подержать в руках и погладить такой симпатичный карабин!

Мы отправились гуртом в пригородный парк, забрались на самую верхотуру, где раскинулся яблоневый сад, растянулись под деревьями, осыпанными полузрелыми яблоками, и испытали огромное удовольствие: во-первых, мы оставили учебу и мрачного ребе, во-вторых, ели от пуза кислые яблоки, ко всему еще рассматривали оружие со всех сторон, отвинтили все, что можно было отвинтить, и так постарались, что потом не могли собрать.

Кончилось все это большим скандалом. В то время, когда мы спорили, как собирается карабин, мы услышали крик, ругань. С большой дубиной мчался к нам старик-сторож. Нам ничего другого не оставалось, как вскочить и броситься врассыпную, впопыхах забыв прихватить наш разобранный по частям карабин.

Обидно стало. Если б карабин был собран, да будь он в моих руках, я мог бы отстреливаться. Ведь как-никак в обойме еще было три патрона.

Да, не повезло. Жалко оружия. Но больше всего угнетало то, что на моей душе лежал большой грех. Выстрелил в синагоге. Прострелил священный молитвенник. И не смогу восемнадцатью молитвами искупить перед всевышним свой грех. Так сказал наш всезнающий ребе, который с самим господом богом на короткой ноге.

И вот я сижу теперь с Кивой Мучником в ресторане и курю, взяв на свою душу еще один грех.

Да, кажется, сухарь был бы теперь куда вкуснее, чем· все эти яства в ресторане. Меня все это время не оставлял страх: как расплатимся? Надо же иметь целое состояние! Нас ждет страшный суд.

Обед близился к концу. Сердце у меня билось все сильнее. В карманах моих дырявых штанишек не было ни ломаного гроша. А вот что у Кивы? Что это у него за хрустящая бумажка в кармане, которая произвела столь магическое впечатление на толстого хозяина ресторана?

Но вот я увидел, как мой дружок поднялся, важно подошел к стойке, отдал бумажку, а тот ему долго отсчитывал сдачу. Кива взял большой кулек с шоколадными конфетами, кулек с орехами, попрощался за руку с толстяком, кивнул мне, и мы благополучно вышли из ресторана.

Я шел и с удивлением смотрел на дружка. Кончилось все спокойно.

Мы вышли на главную улицу. Шли медленно, чуть пошатываясь, ели конфеты, орехи. Настроение у нас было бодрое, как никогда, хотелось петь.

На углу нас увидели ребятишки, те самые, что играли с нами в стойле, и разбежались. Они с завистью смотрели, как мы едим конфеты и орехи. Слюнки текли у них по губам.

Хоть Кива был возмущен их поведением – разбежались, черти, оставив его на произвол судьбы, – но, будучи навеселе, подозвал их и раздал им конфеты, орехи, затем вошел в кондитерскую лавчонку, купил большой кулек печенья и стал всех угощать. А те смотрели на него, не понимая, откуда такая щедрость. Откуда у этого мальчишки деньги?

И я все время поражался: откуда у моего приятеля такие капиталы? Ведь такая нынче дороговизна.

Угостив щедро ребятишек, Кива сказал, чтобы они все испарились, сгинули и никому, решительно никому на свете не рассказывали, кто их угощал, пригрозив, что за предательство он их накажет.

Мы с ним дошли до второго угла, где обычно стоял самый знаменитый и богатый в местечке извозчик. У него был настоящий фаэтон на резиновых дутиках, пара мощных лошадей, белых, как рафинад, с черными яблоками на крупах. Сам извозчик выглядел в своем синем жупане, в цилиндре и серебряных пуговицах как помещик. Чтобы проехаться по городу на его фаэтоне, надо было иметь полный кошелек денег.

И вот к этому тучному и самодовольному дядьке подошел мой Кива и небрежно кинул:

– На вокзал, дядя, повезешь?

– Я тебя сейчас повезу, босяк! – занес он над головой кнут.

– Тише, что вы так… Я заплачу. У меня деньги есть. – И он поднес руку к карману, чтобы показать, какой у него капиталец.

Я увидел, сколько денег у Кивы, и ахнул. Откуда? Где взял?

Но Кива уже усаживался на мягкое сиденье и кивал мне, приглашая: залезай и не смотри на меня такими страшными глазами.

– Гоните, дядя, да так, чтобы искры летели из-под копыт. Прямо на станцию.

Минуты две спустя мы уже вихрем неслись по главной улице, и люди, сидевшие после обеда на завалинках своих домов, лузгая семечки, как очумелые смотрели на меня и Киву, сидевших с папиросками в зубах. И никто из них не понимал, куда нас несет нечистая сила. Да еще в субботу. И что это вообще значит.

Только теперь, когда нас провожали такими испуганными и удивленными взглядами, мы поняли, что допустили большую оплошность. Ясно было, что все, кто видел нас, немедленно доложат нашим отцам, как мы катались на фаэтоне. А те уже начнут измываться над нами, допытываться, где брали деньги да куда ездили.