Чтение онлайн

На самом деле повезло, потому что эта действительность была гораздо симпатичнее предыдущей. Видимо, потому, что каюту заливал яркий солнечный свет.

Стоп. Каюту? Какую еще каюту? Почему вдруг я решила назвать огурец каютой?

«Да потому, – услужливо подсказало подсознание, – что окошко тут круглое».

Ну и что?

«Качает, как на корабле».

Любое транспортное средство качает, даже коляску.

«Воду видишь, ослица?»

На отладку и фокусировку зрения ушло три минуты кряхтения и аристократичного мата (ну, типа «Сэр, не соблаговолите ли вы выйти на…? Благодарю»), но в итоге я смогла рассмотреть за иллюминатором ровную водную гладь.

И это было вовсе не море, хотя размеры глади впечатляли.

Но еще больше впечатляла растительность по берегам глади. Хотя какие там берега – берегов в привычном смысле слова (отмель, песочек, обрыв, утес, в конце концов, что серым мохом оброс) здесь не было. Над водой свисали заросли вконец распоясавшейся растительности: какие-то лианы, кусты, ветки, изогнутые стволы деревьев – вся эта зелень разнузданно переплелась друг с другом в самых затейливых позах.

Что-то непохоже на Турцию. Совсем непохоже…

– И куда это нас занесло? – прошептала я, боясь разбудить дочку.

Пусть еще поспит. Надеюсь, мои кряхтенье и нелитературные мыслеформы ее не потревожили. Мы теперь лежим на нормальной постели, с простыней, подушкой и одеялом, чего же не спать?

Ишь, закрутилась в одеяло с головой, так и задохнуться недолго. Вот же веретено!

Я осторожно отвернула край одеяла.

И пару мгновений тупо таращилась в пустоту. Потому что это было просто скомканное одеяло, без теплой сопящей серединки.

А потом и тошнота, и боль, и все остальные недомогания вдруг куда-то исчезли, затихарившись до лучших времен, и я превратилась в персонаж советского плаката времен Великой Отечественной «Таран – оружие героев!». В качестве таранящего дверь каюты средства у меня был стул. Правда, он быстро сломался, слишком уж хлипким оказался. Пришлось применить ноги, сначала правую, потому левую.

Дверь содрогалась и охала, она держалась изо всех сил. Но для реально стойкого сопротивления ей следовало быть стальной, а где вы видели стальные двери в каютах?

В итоге деревяшка окончательно выбилась из сил и одновременно – из дверного проема.

Хотелось бы сказать, что я легкой бабочкой выпорхнула из каюты, но трудно сохранять грациозность, когда у тебя забрали ребенка.

Кого больше всего боятся аборигены Африки? Правильно, разъяренного носорога. Вот такая носорожица и выломилась из клетки, еще раз протоптавшись по и без того униженной двери.

И ломанулась по не очень длинному коридору туда, где виднелся какой-то выход. Во всяком случае, лестница, ведущая вверх.

Истерически трубить «Доченька, где же ты, отзовись!» я не стала. Я вообще в состоянии амока не ору. Я рву, грызу, бью.

За дочь – убью. Любого.

Вот, например, этого белобрысого мужика, молча вставшего у меня на пути. О нем, похоже, говорила Ника, или здесь съезд белесых.

– Хальт! – гавкнул этот наивняк, предупреждающе вытянув руку вперед. – Цурюк!

Ага, действительно немец, дочка не ошиблась. Был бы коренным уроженцем Африканского континента – благоразумно посторонился бы, пропуская носорожицу. А так – получи!

Жаль, конечно, что у меня нет полноценного рога (только рожки благодаря Лешке), но и колено, с размаху врезавшееся в пах белобрысого, оказалось неплохой заменой. Там, по-моему, даже что-то клякнуло. А может, это сам дойч клякнул, обваливаясь на пол.

Цурюкать он мне будет, ха!

Прогрохотав по лестнице, я распахнула дверь и на мгновение ослепла, нокаутированная солнцем.

А когда проморгалась и отслезилась, обнаружила…

– Ника!

Дух носорожицы куда-то предательски слинял, уступив место моим собственным ощущениям, ноги немедленно ослабели, и я сползла по стенке, облегченно улыбаясь.

Вот она, моя девочка, стоит возле какой-то емкости, смеется, щебечет.

На английском щебечет, не замечая никого и ничего.

В том числе и того, что за ней внимательно наблюдает сидящий неподалеку в шезлонге господин МакКормик собственной плюгавой персоной.

Но мое появление Ника почувствовала. Она обернулась и, испуганно вскрикнув, бросилась ко мне.

– Мамсик, что с тобой? Зачем ты встала? Тебе же нельзя! – дочка смешно суетилась вокруг меня, периодически присаживаясь на корточки и заглядывая мне в лицо полными слез глазами. – Ты же слабая совсем! Посмотри, какая бледная, прямо синяя! Ну на минуту оставить нельзя!

– Я проснулась, а тебя нет. Мама разволновалась, а ты знаешь, что бывает, когда мама за тебя волнуется.

– Но ты же еще должна была проспать не меньше часа, Стивен так сказал.

– Тебе сказал?

– Ага. Я давно проснулась, еще когда мы в самолете были. Меня Лхара разбудила.

– В самолете? Лхара?

Помните, как у Пугачевой – «крикну, а в ответ тишина»? Вот такая же гулкая тишина, образованная вакуумом, гугукала сейчас в моей голове. С ходу вникать в ситуацию не получалось, возможно, потому, что ситуация оказалась слишком уж невникаемой, как базальтовая плита. Хоть голову всмятку разбей – не проникнешь.

Оставалось только надеяться, что усиленное тюканье лбом в ситуацию придало моему лицо вид одухотворенной нездешности, эдакой отстраненности. Главное – слюну не пустить для завершения образа.

– Мамс, не кривляйся, – фыркнула Ника. – Тоже, нашла время! Нам с тобой надо думать, как из Бразилии выбираться, а она рожи корчит!

О, еще и Бразилия! До кучи, так сказать. Боюсь, без слюней не обойдется, интеллект в них захлебнулся.

– Солнышко, – просипела я, потом откашлялась и продолжила: – А не могла бы ты все рассказать по порядку? Самолет, Лхара, Бразилия – мама тормозит.