Дремучие двери. Том I
Шрифт:
«Год революции открылся расстрелом петербургских рабочих, шедших с петицией к царю. Написанное Кобой воззвание по поводу событий 9 января увенчивается призывом: «Протянем друг другу руки и сплотимся вокруг партийных комитетов. Мы не должны забывать ни на минуту, что только партийные комитеты могут достойным образом руководить нами, только они осветят нам путь в обетованную землю…» /Лев Троцкий/
Свет погас. Яна бежит к себе на второй этаж, барабанит в дверь. Мама только что вернулась с работы и, не успев переодеться, побыстрей готовит ужин. В правой руке у неё — нож, в левой — картофелина.
Мама уже прогнала отчима и не ждёт больше с войны или из Австралии Аркадия Синегина, и никаких аспирантур и диссертаций — теперь все её мечты, страсти и надежды связаны с дочерью Аркадия Синегина. Умницей, общественницей, гордостью школы.
Она видит по лицу Яны — что-то случилось, спешит за ней в комнату, постукивая шлепанцами, заискивающе ловит её взгляд. Сорокалетняя мама, уже слегка расплывшаяся, с резкой морщиной на щеке и лёгкими, едва прочерченными — на лбу и переносице, но по-прежнему с голодно-лихорадочным блеском глаз. Сейчас, сейчас свершится чудо, которого она ждала всю жизнь. Да говори же, Яна!
— Меня берут в «Пламя». В штат!
Мама всплескивает руками, и они, горячие, сильные, смыкаются у Яны за спиной. В одной — нож, в другой — недочищенная картофелина.
И тогда… Яна вдруг понимает, что ей это можно сказать. Только ей.
— Знаешь такого Юрия Широкова? Писателя?
— Ну? — вся напрягается мама.
— Он сказал, что у меня талант.
Она отталкивает Яну, идёт к столу. Выпускает, наконец, из пальцев нож и картофелину, медленно вытирает о фартук руки. А когда оборачивается, Яна впервые видит в её глазах покой. Это — покой свершения. Отплодоносивший, готовый к зиме сад.
Свершилось, — говорят её глаза, — Я верила. Я всегда знала.
Сентябрь пятьдесят пятого. Моховая 8, университетский дворик. К обеду должны вывесить списки принятых на журналистику заочников. У Яны как раз проходной балл — четыре пятёрки и тройка по географии. Озверелый географ валил всех девчонок, спрашивал, сколько шлюзов на Беломорканале, и, тыкая указкой в немую карту интересовался, что там такое.
— Географическая точка, — ответила Яна.
— Какая именно?
— Имеющая большое географическое значение, — ей уже нечего было терять.
— Тройка исключительно за остроумие, — хмыкнул географ. — Будущий журналист должен знать свою страну.
А теперь вот психуй, потому что прошёл слух, что часть отсеянных «блатных» очников претендуют на их места, а пострадают, конечно, в первую очередь девчонки.
Яна томится на скамье под мягким осенним солнышком, томится, что её отсеют, а это будет невиданный позор, томится от голода, потому что болтается здесь в ожидании уже несколько часов. И ещё томится просто от безделья, потому что в той её насыщенной, рассчитанной по минутам жизни не было места праздности.
Справа девчонки с филфака пока еще тайком дымя сигаретами, повторяют французские глаголы. Слева на соседней скамье — ребята из первого МЕДа зубрят анатомию — у них здесь рядом бывают занятия. Все при деле. Ох, до чего тошно!
Румяный крепыш в белом халате и шапочке орёт громче всех, поглядывает в её сторону, будто на ней изучает все эти кости с мудрёными латинскими названиями.
Нет, надо всё же поесть!
Студенческая столовая. Рубленый шницель с пюре, винегрет, стакан чая и румяный пончик с повидлом — царский обед за сорок пять копеек. Ох, этот аппетит молодости! Она, как вожделенные лакомства, проглатывает и шницель — смесь рубленых жил с мочёным хлебом, и пересоленный винегрет, и пончик — пончик действительно вкусный, корочка хрустит на зубах. Хотела взять три штуки, но достался последний.
— Разрешите?
Этот медик. Друзья сидят неподалёку, посмеиваются, подмигивают. Сейчас начнёт подкатываться. Но он смотрит так невинно и поднос весит с тонну. Одних пончиков полная тарелка. А ведь в очереди стоял сзади неё!
— Из другого зала, — он перехватывает её взгляд. — Туда только привезли, горячие. Угощайтесь. Я видел, вам не досталось.
Противостоять соблазну нет сил. Яна хватает сразу два. Медик быстро расставляет тарелки — сильные тяжёлые руки и ловкость фокусника.
— Спасибо.
Корочка хрустит на зубах, горячее повидло обжигает язык.
— Роман — он протягивает руку.
— Иоанна, — отвечает она с набитым ртом.
— Ого! Это что, в честь Грозного?
— Не, Орлеанской девы.
— Значит, Жанна, — он пожимает её липкие сладкие пальцы, будто они из китайского фарфора.
Через пять минут он выуживает у неё всю биографию вплоть до волнений по поводу злополучного списка.
— Тебя примут! — заявляет он, фанатично сверкая глазами. — Только пока не вывесят списки, ты не должна от меня отходить. Я передам тебе своё везенье. Я везучий.
Одним глотком проглотив стакан компота, он тащит её за собой.
— Вот, знакомьтесь, это Жанна. В честь той самой, в доспехах. Она пойдёт с нами на лекцию.
— Так сейчас же анатомичка!
Роман хватается за голову.
— Мне туда нельзя?
— Трупы там, — жуя на ходу яблоко, бросает один из медиков, — бывшие люди.
В анатомичку она всё же за ними увяжется. Вобьет в голову, что Роман действительно послан ей провидением и отходить от него эти два часа нельзя. А непредвиденное препятствие — страшная анатомичка, ещё больше укрепит это суеверие, явится чем-то вроде обязательного жестокого испытания на пути к заветной высокой цели.
Может потому, что она внутренне подготовилась к ужасному. Единственное, чего она не сможет перенести, — это тошнотворный запах. Облаченная, как все, в белый халат и шапочку, она будет стоять у стены, прижав к носу облитый одеколоном платок, и смотреть, как Роман, уже забыв о ней, деловито орудует над «этим».
— Тело, — убеждала она себя, — просто оболочка, шкура. А душа бессмертна, она не здесь. Это не люди. Куклы, экспонаты, учебные пособия…
Наверное, всё бы так и сошло благополучно, если б не вошёл вдруг в анатомичку смурной дядька и, коршуном оглядев всех, принюхался и шагнул к Яне.