Чтение онлайн

А Хан умертвил их одним красным росчерком. Надолго ли?

Талант… В этом слове было одиночество, которому не оставалось места в стремительном водовороте той её жизни. Изнурительные сражения один на один с вырвавшимися на волю джиннами.

В четыре прыжка Яна слетает по узкой редакционной лестнице с липкими захватанными перилами, и вот она уже на улице, непонятно почему носящей имя Менделеева. Улица её короткой юности. Началась юность сегодня, много лет назад, кончится через десять месяцев, как в песенке «На том же месте, в тот же час». Только Яна ещё ничего об этом не знает. Повторение пройденного. Она вновь и вновь проигрывает «тех Ян», она должна их играть. Это что — ад? Рай? Чистилище, в которое она не верит? Меняется время, место, декорация, меняются Иоанны. Но каждая — всё же «Я», и каждая — повторение. Она должна повторять их, себя и повторяться. Повторяться…

С необычайной точностью и достоверностью она играет их — свои поступки, чувства, мысли. Наверное, не было в мире гениальней актрисы.

Или бездарней? Настоящие актрисы вкладывают в каждую роль свою индивидуальность. Она же может лишь присутствовать. Никакой свободы воли. Актриса-зритель. Забавный симбиоз.

Яне неполных восемнадцать. Двухэтажное строение с грязнозелёными, в подтёках и трещинах, стенами кажется райским чертогом. Хочется заорать на весь мир: «Я, Иоанна Синегина, буду работать в «Пламени»!» Щербатая дорожка ковром-самолётом несёт её мимо вывески «Продмаг», мимо вывески «Промтовары», мелькают домики в зелёной дымке едва проклюнувшихся листьев, полыхают гераньки в окнах.

«Когда из своей Гаваны отплыл я вда-аль…» Популярная тогда песенка. Серенькое непогожее небо с клочками несущихся вместе с ней туч. Туда, где скатываются к полю последние домишки, где свободно гуляет ветер по свежевскопанным огородам, по ещё мутному от талых вод пруду с чёрным силуэтом ивы и прочерченной вдали кромкой леса.

Навстречу плывёт барышня — Люська под руку со Славкой Киселёвым с Полевой, у которого отец работает в ресторане «Метрополь». Ветер смерчем взмывает над Славкиным лбом набриолиненный чуб, похрустывает курточка из искусственной кожи, поскрипывают мокасины на толстенной микропорке. Брюки дудочкой. Славка Киселёв — стиляга. Он танцует «стилем», и все шмотки у него «стильные». Потом стиляг заменят хиппи и у них будет всё «хипповое». Потом — «прикольное» и «крутое».

Люська невероятно намазана и невероятно красива. Она в прозрачном плаще в горошек, тонко перехваченном в талии, и в белых чешских ботиках. В продмаге за ними драка была. Вокруг головы — огненно-рыжий нимб волос.

Люська для Яны — стиляга, Яна для Люськи — идейная. Шесть лет, обмениваясь небрежным кивком, проходили каждая своей дорогой.

Но сегодня…

Узкая асфальтовая тропинка несёт их навстречу друг другу.

— Приветик, — говорит Люська, — Как жизнь?

— А меня в «Пламя» берут, — не выдерживает Яна, — в штат.

— Поздравляю, — рассеянно кивает Люська, кося ласковым своим кошачьим взглядом на Славку. Хлопья туши трепещут на ресницах. — А мы — в кино. На «Мост Ватерлоо».

— Эй, корреспондент, я с тобой дружу, — заигрывает Славка, но Люська ревниво тащит его прочь.

— Пока, мы опаздываем.

Яна летит дальше. По шаткому дощатому тротуару, мимо ещё голой клумбы с сухими стеблями прошлогодних астр, мимо скамьи под берёзами с судачащими женщинами, мимо играющей в расшибалочку ребятни.

Когда они вернулись из эвакуации, эти женщины были в её нынешнем возрасте. А их играющие в расшибалочку дети — как тогда Яна.

Коричневая дверь с ромбами. Дремучие двери… Иоанна замедляет шаги, пытается сопротивляться, но дверь неотвратимо притягивает, засасывает, как в чёрную дыру, за которой — погибель, тьма вечная.

— Лезь по чердачной лестнице, — слышит она неведомо откуда ангельский голосок АХа и, цепляясь за его золотой лучик-канат, преодолевая гибельное чёрное тяготение, добирается до торца дома, где ведёт на чердак ржавая пожарная лестница. Взбирается по ней, дрожа и задыхаясь, отбиваясь от липнущих к телу хлопьев ледяной тьмы…

Наконец, ей удаётся, подтянувшись, добраться до площадки, но тут из чердачной дверцы просовывается ручища с зелёным, бутылочного стекла, перстнем, хватает за шиворот и свирепая физиономия вернувшейся с вязального кружка контролёрши Клавы нависает над ней, как гильотина.

— Я тебе покажу кино на протырочку!

Яна болтается в ее ручище, как котёнок за шкирку. Вокруг — лишь призрачная рассветная мгла Преддверия и шаткая чердачная площадка.

Но вдруг на вбитом в вечность гвозде проступила перед ними фотография отрока с гладко зачёсанными на косой пробор волосами, детским полуоткрытым ртом и по контрасту пронзительно-жёстким взглядом куда-то мимо, вдаль, в одному ему видимую цель.

Охнув, тётя Клава мгновенно вытянулась стрункой, отпустив Яну, и восторженно гаркнула, как на параде:

— Здравия желаю, товарищ Сталин!..

Не дождавшись ответа, щёлкнула ботами «прощай молодость»: — Служу Советскому Союзу! — И ретировалась за чердачной дверцей.

Только вечность и шаткая чердачная площадка.

Отрок неотрывно смотрел на Яну или сквозь Яну и молчал.

— Что ты хочешь сказать? — прошептала Иоанна, обращаясь к Coco, а не к вождю всех времён и народов. — Быстрей, никто не узнает…

Тишина. Всем своим существом ощутила она всю трагичность этого бессильного молчания, запечатанного сургучом вечности. Или «экзистенционального времени», как сказал бы АХ.

Он, этот АХ, в белой панамке и тёмных очках, поманил её из чердачной дверцы, и она оказалась в просмотровом зале перед сшитым из простыней экраном. Только не в проходе меж креслами, куда она бы уже и не поместилась, а в самом кресле. Даже АГ с холодной вежливостью ей кивнул.

— Не бойся, он у меня в долгу, — шепнул АХ, — я ему «кодак» дал — у них в ведомстве перерасход пленки с этой перестройкой — один компромат идет. Вся вечность «делами» забита…

— Только пусть соблюдает регламент, — проворчал AT, — чтоб никакого дестабилизирующего давления на следствие…

— Это он про крестное знамение, — пояснил АХ. — Боится, как огня.

И снова трещит проектор, крутится документальное кино из жизни Иосифа.

— Свидетельствует немецкий писатель Эмиль Людвиг. Он приводит слова Иосифа: «Из протеста против издевательского режима и иезуитских методов, которые имелись в семинарии, я готов был стать и действительно стал революционером, сторонником марксизма, как действительно революционного учения».