Чтение онлайн

В общем, мы целый год провели в ожиданиях встреч, очередных расставаниях, мыпроводили сутки вместе, общаясь и занимаясь сексом. У нас всё получилось. Я стала его первой женщиной, при мне ему не стыдно, если не встаёт, не стыдно громко стонать, не стыдно всё. Только Веньковский постоянно мне напоминал, что чувств у него ко мне вовсе нет, просто я для него близкий человек. Я была подругой, сестрой, мамой, женой, любовницей, но только не любимой. Такая вот близость. Она дарила нам страсть, переживания и подъём. Все были довольны. Пока в один из моментов, когда мы просто сходили с ума от наших чувств, Веньковский не предложил мне переехать к нему, в другой город, попробовать устроить нашу жизнь хоть и условно совместную, но всё-таки личную для каждого. И что мне было делать? Что делает человек, когда его ничто и никто не держит? Конечно, я согласилась. Даже нашла предварительно работу. Мои предыдущие игры в наркоманов были детскими по сравнению с жизнью Пьера. Я знала, что меня ждёт, знала, что на пользу это пойдёт мне, навряд ли, поэтому далаперед отъездом себе слово, твёрдое и ответственное. Не пробовать ничего такого, что может мне навредить, что может меня сломать. Нельзя совершить предательство воли. Это предательство себя, не так ли? Всё, что я пробовала на тот момент — это то, что можно было вдохнуть (вдохнуть, а не втянуть), ну и немного того, что можно выпить — обратите внимание — выпить, а не запить.

Я притащилась с кучей вещей, в его пустую обитель, привыкала к его выходкам и ограничениям: «Сколько раз в день ты принимаешь душ, дорогая? — Воду надо экономить», «Не наливай в чайник столько воды, чем дольше он кипит, тем больше мотает света». Всё поначалу было лишено всякой романтики. Кроме того, в одном из пьяных разговоров Пьер с грустным видом поведал мне о встреченной им замечательной девушке, в которую он слепо влюбился. Вроде бы было как-то больно, но с ним жила я, а пускал он в своё пространство далеко не всех. Я даже в таком положении чувствовала себя комфортно. Ну, любит, ну, страдает, но спит он со мной, в магазин, держась за руки, мы ходим вместе, катаемся по ночному городу, веселимся. Я не чувствую себя обиженной и нелюбимой, потому что наши отношения на пределе, мы толкаемся, грубим друг другу, ненавидим наши сущности, а потом засыпаем, обнимаясь. Мы ходим в рестораны, кино, смотрим телевизор, курим гашиш, много гашиша. Мы всё обсуждаем, каждый новый виток наших отношений. Да в таком ритме можно просто сдохнуть! А остальные видят его по-другому, они не видят его сонным, грязным, ленивым, когда он дома, как он кричит, что я не так держу швабру и неправильно мою пол. А потом на кухне он снимает с меня штаны, наклоняет пониже и трахает, холодно и беззвучно, а я получаю от этого удовольствие, оттого, что он хочет меня до изнеможения. И когда он уже не выдерживает, плюёт на слова: «Я не люблю тебя, я не хочу заниматься с тобой сексом», всё-таки трахает меня, а потом, сидя на балконе, говорит, что ему уютно и тепло так, как было в детстве. Через полчаса мы снова курим гашиш, опять обсуждаем наши отношения, я признаюсь ему в любви, которой нет на самом деле, но по сценарию, она как раз сейчас и должна появиться. И я, стоя возле раковины на кухне, вижу, как он летит в мою сторону с кухонным ножом и кричит что-то, я просто офигеваю от такого развития. Вот что это за человек.

Я предлагаю ему прогуляться в выходной день, а он отпирается, начинает ныть. Это всё меня так достало! И он звонит своему другу и приказывает ему вывести меня на прогулку в парк. Этот чудила катает меня на каруселях, выгуливает на аллеях, поит пивом, ну, и слушает всё, что я трещу. Я возвращаюсь к недовольному Пьеру, он на пределе, кричит и ревнует! Просто смешно.

Помню как-то раз мы сидели на балконе, наступал вечер, хоть и летний, прохладный, как раз для этих широт. Не юг и не север, промежуток земли посередине, самое опасное извсех состояний. Формула применима для всего и всех. Лучше быть в плюсе или в минусе, чем не понятно как, посередине. Такими же были наши отношения, вроде и не любимые люди, и не родные, вроде бы даже не любовники, но всё равно вместе. Не понятно кто друг другу, не понятно как. И в этот замечательный вечер он говорит мне, как я ему дорога, что со мной он не просто особенный, со мной он настоящий. Обнимает меня, прижимает крепко-крепко, что трудно дышать. И начинает плакать, а я плачу вместе с ним, мы оба не можем покончить с этим, оба страдаем, вместе быть не можем, а по одному ещё хуже. И мы говорим об этом, не знаем, что нам делать, это так трогательно. И какая жестокость давать мне понять ежедневно, что я ему не нужна. Говорить об этом открыто, зато не врёт, Веньковский меня никогда не обманывал.

— Она не такая, как остальные, понимаешь, я хочу ходить с ней в кино, просто быть рядом, она такая невинная, не испорченная наркотой, она, как чистый лист, — мда, — думаю я, — нужно было занырнуть по уши в дерьмо, искупаться, чтобы потом потянуло на что-то невинное, меня от него тошнит, боже. И я, конечно, заступаюсь за себя.

Пьер опускает голову и молчит, потом смотрит на меня:

— Пойдём.

— Куда? — Интересуюсь я.

— Пошли, — он встаёт и тянет меня за руку.

Мы заваливаемся в комнату, он обнимает меня, начинает раздевать, мы трахаемся, как дикие кролики, он лежит и тяжело дышит, умудряясь что-то говорить.

— Просто я хотел обладать этой чистотой. Я не хочу ничего решать, мне нравится быть в подвешенном состоянии.

— Поэтому ты ничего не заканчиваешь?

— Да.

Я начинаю тихо плакать, а он смотрит на подушку и считает, сколько слёз падает на неё.

Вечером следующего дня к Веньковскому приезжает друг, зовёт в «Супру». Пьер в растерянности.

— Поехали вместе?

— Нет.

— Почему? — Это звучит от него так возмутительно!

— Что мы будем там делать? Я не хочу жрать колёса или ебашить спиды! — Я нервничаю, потому что хочу согласиться. Не из-за Пьера, просто вижу его на отходняках и тоже так хочу, хотя зрелище это противное. Тощий, осунувшийся за ночь мужчина с севшим голосом, приезжает домой, не может ни ссать, ни срать, есть не может тоже. Принимает душ, чтобы хотя бы не вонять, идёт на балкон, делает пару плюшек гашиша, чтобы поправило и привело в чувства. Тут ещё с недовольным лицом сонная я. Он зовёт сделать несколько плюх на завтрак, я оттаиваю, мы сидим за пустым столом и молчим. Момент истины. Нам есть о чём молчать.

И тут он говорит: «Прости меня. Прости, что оставил одну. Я не хочу потерять тебя, ты мне нужна. Из-за этого дерьма я уже потерял друга. Если я потеряю тебя, я себе этого не прощу». Мы делаем ещё по плюшке и ложимся в постель. Обнявшись, засыпаем. Кажется, это называется счастьем.

И поэтому тоже хочу. Быть на одной волне, хочу знать, что это такое, хочу, хочу, хочу!

Мы уезжаем обратно. Точнее, он возвращает меня домой, к Соломиной, Дёме, Ренату и другим. По дороге обратно я буду реветь, как дура, с ужасом представляя, что меня ждёт впереди. Мы пообещаем друг другу держать связь и помнить, что мы друг для друга значим, что мы пережили вместе.

И вот. Два дня до отъезда. Я так ничего и не попробовала. Эта тема как-то замялась, хотя о наркотиках мы говорили постоянно, они были в нашей жизни, как маленькие дети, которых надо, не отрываясь, нянчить. Мы стоим в магазине, покупаем третью партию горячительного. Пьер смотрит на меня и говорит: «Поехали за дисками». Диски? — О, чёрт, это то, что не входило в мои планы, МДМА, о, боже, это так приятно и весело, должно быть.

Мы еле трезвые едем туда, где продают наслаждение. Экстази. От слова экстаз. Эх, что-то сегодня будет. Меня лично уже вставляет, а вас? Перед тем, как выпить таблетку, тебя трясёт, не покидает чувство страха — а что дальше? Выпил, ждёшь полчасика, а что потом? Вдруг я умру? Я же не знаю, кто трогал эти таблетки руками, из чего они сделаны, как примет их мой организм и мозг? Но это приятные мысли — это всего лишь предвкушение.

Я выпила «голубое сердце» через минуту после него. Он говорил мне — успокойся, уже ничего не изменишь. Когда мы приехали к мальчику, который в любопытном состоянии вынес нам пакетик с круглыми и немного гидропоники, я, в тот вечер невероятно сияющая, сказала ему: «Я собираюсь сделать это в первый раз». Он просто улыбнулся и ничего не ответил. Когда мы уходили он, глядя мне в глаза, выпалил: «Круто». И ушёл.

Прошло 20 минут, меня стало подташнивать. Я пожаловалась Пьеру, который уговорил меня концентрироваться на чём-нибудь другом. Мы трепались ни о чём, мне постоянно хотелось в туалет по маленькому и большому, и по всему вместе. Я посмотрела на часы. Осталось 3 минуты. А может ничего не будет? Ничего не произойдёт, это просто иллюзия, сейчас ляжем спать, и я, непременно, всё забуду. Это происходит не со мной. Господи, зачем я согласилась? Дура. И вот Пьер издаёт протяжное: «Аааааааааах!» И начинает размахивать руками, выпученными глазами, глядя вокруг. Это точно иллюзия, со мной ничего не происходит. Дерьмо какое-то. Смотрю на часы, проходит минута, в которой полчаса назад, я сомневалась. И моё тело становится восковым, жёлтым, как у куклы из магазина игрушек. Всё такое яркое, как красиво! Я определённо возбуждена, мой клитор сейчас разорвёт! Какой Пьер красивый! Его сейчас вставляет, как и меня? Мы в одном мире, как это здорово!

— Пьер, я странно себя чувствую!

— Иди сюда, садись ко мне на колени, — он никогда такого мне не предлагал, какой он тёплый сегодня, как же я счастлива! Неужели я раньше не замечала, как я счастлива?

Мы сидим, он гладит меня неугомонно, я начинаю слышать, как хрустит моя челюсть, это так необычно, это такое удовольствие, когда скрипит челюсть и ходит ходуном! Мы разговариваем, что-то друг другу рассказываем, нам так хорошо вместе! Экстаз. Вот он. Быть счастливым. Пьер заваривает чай, делая это с удовольствием. Мы идём на балкон, он ставит себе стул.