Домой
Шрифт:
– Пойдем домой, Анюта, скоро папа придет, – сказала Эля рассеянно, – Нина, спасибо тебе, что за ней присмотрела.
– Не за что. Если нужна какая-то помощь – скажи, хорошо?
Эля кивнула и ушла, уводя сестренку. Нина стала убирать игрушки. На душе было мерзко. Эти кошмарные бабы, этот плюгавенький мужичок теперь будут жить в уютной, удобной квартире, в Володином доме.
Нина села и оглядела свою комнату. А если и сюда придут? Ее «шведская» комнатка, светлые обои, веселые картины на стенах! А папина спальня? Там все, как он любит – книжка на прикроватном столике, торшер, маленькое зеркало. А их гостиная, она же столовая – уютная, теплая, с диванчиком, круглым столом, большим буфетом, книжным шкафом и необычными окнами.
А если уплотнят тетю Лиду? Она-то живет одна, а комнат три!
И Нина горько заплакала. Она проплакала почти до вечера, и вернувшийся Арсений Васильевич перепугался до смерти:
– Что сделалось? Ниночка! Девочка моя! Что тут такое? Да расскажи мне!
Нина, вытирая слезы, рассказала про уплотнение. Арсений Васильевич сначала нахмурился, потом рассердился:
– А что ты ревешь?
– А если нас?
– Ну и что? В одной комнате поместимся, я не храплю вроде…
– А вещи?
– Да велики там вещи! Все в одну комнату поставим, лабиринт устроим и будем в прятки играть. Не реви, моя маленькая, не от чего. Ты помогла там? Не устала? Тяжелое не таскала? Ты потом пойдешь, спроси – не надо ли что помочь? Я помог бы Альбергу мебель двигать, если что.
Нина глубоко вздохнула:
– Правда лабиринт сделаем?
– Еще какой. Не думай ты о вещах, моя девочка. Ерунда это все.
Началась новая жизнь в коммунальной квартире. В Володиной и Элиной комнатах жила семья – Нюронька с мужем и тремя детьми. Всем заправляла Нюронька. Мужичок норовил выпить, а выпив, набирался храбрости и возражал Нюроньке:
– Ты что в мужском деле понимаешь? Вот так-то, курва, и не трави ты мою душу…
Начинался скандал, плакали дети, хлопали двери. Если другая жиличка, поселившаяся в кабинете, оказывалась дома, то шла наводить порядок:
– Товарищ Куроесов! Вы что себе позволяете? Теперь, когда женщина равна мужчине, когда товарищ Коллонтай говорит о свободе любви…
Как ни странно, ее бессмысленные тирады успокаивали мужичонку, и он, ложась спать, говорил жене:
– Вот Зоська – толковая баба, на ней бы женился, а тебя с огрызками в подвал. Да ведь никак – ордел-то на двоих даден…
На следующее утро после пьянки он виновато ходил за женой:
– Нюронька, а Нюронька! Ты меня прости уж, дурака. Ну, как по мужскому делу не выпить? А? Ты на меня глянь, я ж ладный еще. Нюронька!
Дети из комнаты почти не выходили. Как-то раз Володя, проходя, заглянул в комнату и увидел, что маленькая девчонка, грязная, сопливая, теребит его кукольный домик.
Тетка из кабинета была громкой и активной. Для начала она предложила ввести дежурства по квартире:
– Мы, товарищи, теперь живем в одной квартире, должны поддерживать порядок. Кто вот вчера в уборной за собой не смыл? Это, товарищи, революционный непорядок. Надо дежурства завести.
– Дежурства – какие? Кто по каким дням за другими смывать должен? – вскипела Софья Моисеевна.
– Это ты, товарищ Соня, утрироваешь. Смывать за собой все сами должны, а кто не смыл – ты уж не обижайся, бедные, бывало, и в ведро ходили… научим. А вот что кухню по очереди убирать – так это надо обмозговать.
– В кухне пусть каждая семья убирает за собой.
– А общая уборка? Ты как себе это видишь? Вон у тебя трое – по коридору так и бегают, а грязи сколько несут? И у Нюры трое – тоже грязь, как ты отличишь, где твои наследили, а где еенные? Нет уж, надо так: понедельник ты убираешь, вторник она….
Софья Моисеевна, не дослушав, уходила. Если отец оказывался дома, то язвил:
– Ну как, товарищ Соня, сегодня не твой черед убирать?
Вечером после уплотнения Анюта, разглядывая заставленные мебелью комнаты, удивлялась:
– А как же тут жить? А как же ходить между книгами?
Володя улыбнулся:
– А мы зато можем играть, как будто землетрясение… Смотри, я на кресле – это последний остров остался…
Он не договорил. Отец вскочил, бросился к нему и замахнулся. Володя еле успел увернуться:
– Папа, ты что?
– Тебе шуточки? Шуточки? – кричал отец, сжимая кулаки, – землетрясение? Тебе смешно? Смешно оттого, что рядом с нами живет эта… эта…
Он снова замахнулся. Володя зажмурился. Мама встала между ними:
– Яков, немедленно перестань. Немедленно!
Отец остыл. Володя, дрожа, встал с кресла. На отца он старался не смотреть. Боком проскользнув мимо, он вышел в Анютину комнату. Там он сел к окошку, стараясь унять дрожь и не заплакать.
Вбежала Анюта:
– Володя! А почему папа рассердился?
– У него и спроси.
– Он не говорит. Почему?
– Оставь меня в покое?
Сестра обиделась:
– Это моя комната!
– А моя где?
– Не знаю. Это моя. Уходи! Я буду тут одна играть.
Володя встал и вышел на кухню. Нюронька чистила картошку:
– Что там батька твой разбушевался? Натворил ты что?
Володя пожал плечами.
– Так с вами и надо. Что ты таким букой глядишь?
– Ничего.
– Ничего… жалко комнаты, вот и злишься. А что злиться? Ты пожил в комнате один, вон и кровать была, и стол. И игрушки! А мои на лавке вдвоем спали, валетом. Теперь и ты так поспи, погляди, каково в нашей шкуре, каково рабочему классу…
Сначала она говорила спокойно, потом постепенно начала распаляться. На кухню вышел Альберг:
– Что ты тут делаешь?
– Сижу.
– Иди…
Отец замялся. Володя понял – не знает, как сказать. Куда идти? Домой? Но он дома. К себе – нету больше никакого к себе. В гостиную? Но заваленная комната больше не гостиная.
Отец наконец нашелся:
– Иди чай пить.
Володя вернулся в комнату. Мама, прикусив губу, расставляла чашки. Заметив Володю, она сердито бросила: